Хмурый и молчаливый, Оленич вышел из оврага. Кубанову сказал:
— Говорил же тебе, что он убит.
— Жаль, — спокойно ответил Николай. — Ну да все равно, где его расстрелять. Прости, друг, я обязан вернуться в часть. Жаль. Тебе здесь жарко, а я ничем не могу помочь. Как Женя?
— Ты знал, что Истомин — ее отец?
— Да ну? Вот это кино! То-то он все время с нами, всегда рядом! И ничем не выдали себя… Молодцы! Передай ей мое сочувствие. А тебе вот от меня на память: закончил, когда узнал, что увижу сегодня тебя.
— Прощай, друг! — растроганно промолвил Оленич и обнял Кубанова.
— Еще свидимся.
Кубанов быстрым твердым шагом пошел в сторону железнодорожного полотна, Оленич же стоял и смотрел вслед. Потом развернул бумажку: это были стихи.
Андрей положил стихи в нагрудный карман гимнастерки, взял автомат и пошел туда, где шло сражение — в центр обороны. Там, наверное, Райкову и пехотинцам очень трудно.
Над всей передовой, от фланга до фланга, бой не утихал. Противник торопился закончить операцию до темноты, чтобы не откладывать на завтра, а бойцы Оленича — стрелки, пулеметчики, пэтээровцы, все до одного, — сопротивлялись по всему фронту, не отступали ни на шаг. Увеличивалось количество убитых и раненых, ослабевали боевые порядки, но отпор не ослабевал. Оленич, поистине удачливый и неуязвимый, старался везде побывать, всем помочь, ободрить уставших до смерти людей.
Осенний день догорал. Солнце почти касалось горных вершин. И кажется, земля начала остывать от зноя и от огня. Противник, видимо, предпринимал последнюю атаку — он бросил в наступление, возможно, все, что мог. Автоматчики шли вперед и прокладывали пехоте дорогу. Уже начали долетать до передних окопов гранаты. Где-то сзади стреляли из пушек.
— Ленту! — крикнул Райков, не отрываясь от прорези прицела своего «максима». — Скорее ленту!
Но около него не было ни одного бойца. Тогда пополз Еремеев. Он схватил две коробки, стоявшие на дне окопа, двинулся к пулемету. Но на его пути взметнулся столб дыма, земли и черно-желтого огня. Раздался оглушительный взрыв, даже земля вздрогнула. Еремеев упал, потянув на себя жестяные коробки, снова сделал два-три шага и свалился вниз лицом. Кинувшись к своему ординарцу, Оленич перевернул его на спину. И впервые увидел, что у Еремеева чистые и, словно у куклы, голубые глаза. Старик держался спокойно — не хотел показать ни страха, ни боли.
— Вот, Андрейка, какие дела, значит… Моя очередь пришла. Это из танков. Они у нас в тылу. Я видел их.
Попытался подняться, но закашлялся, выплюнул кровь, достал из кармана брюк окровавленный сверток.