Повесили его в полночь, потом обрезали веревку, сняли тело, завернули, отдали Тальвар уль-Хаку. Тот погрузил его в самолет и вылетел в Мохенджо, где под домашним арестом дожидались две женщины. Когда тело выгрузили, пилот и штурман отказались выйти из самолета. Так и стоял он на взлетной полосе в Мохенджо, поджидая Тальвар уль-Хака, нетерпеливо пофыркивая дымком, словно негодовал из-за каждой лишней минуты в этом ужасном месте. Рани и Арджуманд на штабной машине проехали в Синадру — там за усадьбой было семейное кладбище — и увидели среди белых мраморных надгробий, похожих на зонтики, черную зияющую яму. У тела, завернутого в белое, застыл по стойке «смирно» Тальвар уль-Хак. Рани, уже совсем седая — ни дать ни взять двойник Дюймовочки, не обронила к слезинки.
— Так, значит, это он, — только и сказал она.
Тальвар ответил поклоном, кивнуть он не мог — не гнулась шея.
— Покажите, Откройте лицо мужа.
— Пожалейте себя! — воскликнул Тальвар. — Ведь его же повесили.
— Спокойно! — оборвала его Рани. — Откиньте покрывало.
— Весьма сожалению, — снова поклонился Тальвар, — но у меня приказ.
— Какой еще приказ? — Рани даже не повысила голос. — Кто мне может запретить?
Но Тальвар лишь повторил:
— Искренне сожалею, но…— И все же потупился, каинова душа. Тальвар и Реза, полицейский и солдат. И тот и другой служили Искандеру.
— Значит, что-то неладное с телом, — заключила Рани. Тальвар замер, напрягся и отрывисто сказал:
— Ваш муж мертв. Что сейчас может с ним быть «неладное»?
— Ну, позвольте хоть сквозь покрывало его поцеловать, — прошептала Рани и склонилась над спеленутым телом. Тальвар не остановил ее, а когда сообразил, в чем дело, было уже поздно: острыми ногтями Рани разодрала покрывало и из большой прорехи на нее уставились немигающие глаза мужа на пепельно-сером лице.
— Что ж глаза ему не закрыли? — впервые подала голос Арджуманд. Мать же молча, сосредоточенно всматривалась в пухлые губы, серебристо-седые волосы. Пришлось силой оттаскивать ее от тела.
— Я все видела. Теперь можно. Идите, хороните свидетельство вашего позора.
Искандера предали земле, когда солнце спряталось за горизонтом.
Уже в машине Рани Хараппа сухо заявила:
— Когда человека вешают, у него выпучиваются глаза. Лицо синеет. И язык вываливается.
— Мама, ради Бога, прекрати!
— Опоражнивается кишечник, впрочем, они могли все подчистить, запах какой-то больничный.
— Слышать не могу!
— Да и лицо, согласна, можно в порядок привести: отрезать язык, чтобы рот закрылся, грим наложить.
Арджуманд Хараппа заткнула уши.
— Одного только ничем не поправить. На шее у висельника всегда след от веревки остается, а у Искандера на шее — чисто.