– Скажите еще спасибо, что ее в священную реку Ганг рожать не отправляют. Вот там действительно зараза, причем экзотическая.
Несмотря на серьезность ситуации, Рената улыбнулась. Ее улыбка явно приободрила собеседника.
– Поговорите с ней, а? – попросил он. – Вы же врач, правильно? И, знаете, вы такое доверие вызываете… Поговорите, очень вас прошу! Я тут рядышком постою.
Он поспешно вышел из ротонды. Никакого желания беседовать с его женой Рената не испытывала. Она не ошиблась, вспомнив, что подобное отношение женщин к своей беременности встречается ей, как врачу, в последнее время все чаще.
Необходимость рожать в воду или в домашней постели, вокруг которой непременно следует расставить церковные свечи, или сидя на корточках, потому что так рожали наши мудрые предки, – всего этого она слышала от своих пациенток немало, и когда она это слышала, то думала только об одном: что у всех этих женщин словно бы вынули изнутри какой-то стержень, на котором держится здравость ума, живая ясность взгляда на жизнь, да и сама способность жить на этом свете. Переубеждать их было ей неинтересно, но делать это приходилось все же часто.
Женщина тем временем села. Лицо ее чуть-чуть порозовело.
– Прекратилось головокружение? – спросила Рената, садясь рядом с ней.
– Кажется, да, – неуверенно ответила та. – У меня не так уж часто обмороки бывают, зря Виталик говорит!
Виталиком, по всей видимости, звали ее мужа. Рената чуть заметно улыбнулась: горячность и извиняющиеся интонации, с которыми женщина пыталась объяснить свое возмутительное поведение, звучали обнадеживающе.
– А ваше имя можно узнать? – поинтересовалась она. – Иначе неловко разговаривать. Я Рената Кирилловна.
– Алевтина Иннокентьевна. Но лучше просто Тина.
Она была такая хрупкая, такая трепетная, что тяжеловесное имя и отчество ей в самом деле не подходили.
– Тина, ведь это у вас первая удачная беременность? – спросила Рената. Та молча кивнула. – И вы наверняка очень ее хотели?
Тина поспешно отвернулась. Можно было не сомневаться, что на глазах у нее выступили слезы. Точно так же можно было не сомневаться и в том, что беременности этой она не просто хотела, а мечтала о ней, как о самом большом счастье.
– Я… очень… – наконец проговорила она, снова поворачиваясь к Ренате.
Сквозь линзы слез ее глаза, и так огромные, казались еще больше.
– Тогда в чем же дело?
– В каком смысле – в чем? – недоуменно спросила Тина.
– Почему вы не хотите ее сохранить?
– Я не хочу?! – воскликнула она. – Да я же!.. Я ничего другого!.. Господи, да я только про ребенка и думаю!