Да, обманул!.. Не слишком достойный поступок, но что поделаешь… Амулет власти являлся моей единственной надеждой и защитой, броней, отгородившей меня от неприятностей и бед. От мелких и крупных, и от того, что случилось с Сергеем Арнатовым. Крысоловы наивностью не отличаются, и я понимал, что неизбежно наступит момент, когда моя жизнь повиснет на волоске — в тот миг, когда отдам дискету, и до того, как ее прочитают. Когда прочитают, все позабудут — о Косталевском, о гипноглифах и обо мне, но эти два события могли разделяться минутами или часами. Это время нужно пережить. Весьма опасный период, когда я стану не посредником, а лишним свидетелем, коего, рассуждая логически, надо быстрее спровадить в ящик. Может, так не случится, может, сперва решат прочитать, выяснить ценность доставленного, но мне что-то не хотелось рисковать. Месяца не прошло, а пять покойников уже маршировали в ад, и я не собирался стать шестым в их дружной шеренге.
Вот почему черный гипноглиф занял место алого в корпусе из-под часов, и этот браслет я таскал весь день, а ночью, чтоб не заметила Дарья, прятал под кроватью в тапки. Не потому, что боялся внезапных налетов и похищений, а ради создания привычки. Привычка — вторая натура: где интеллект подведет, где интуиция откажет, там выручит привычка. И, разумеется, тренировка. Для тренировки я показал свой амулет Петруше и принялся внушать ему строгим голосом:
— Я — твой хозяин, хохлатый охальник. Слушай внимательно и повинуйся! Во-первых, ты должен забыть все нехорошие слова. Если не понимаешь, какое слово гадкое, а какое — нет, то позабудь их все. Уяснил алгоритм? Выполняй! Теперь во-вторых: увидев меня, ты должен кричать: “Дмитррий, прривет пррофессор!” Увидев Дарью: “Даррья, крреолка, кррасавица!” А еще — “пррошу прростить покоррно!” И если хочешь банан, не вопи “жрать, жрать!”, а попроси, как полагается интеллигентной птице, — “фррукт, хочу фррукт!” Понял, сухогрузный недоумок?
Во время этой речи я водил гипноглифом у петрушиного клюва, а он, склонив хохлатую голову к крылу, косился круглым глазом на темную обсидиановую спираль с мерцающими в глубине серебристыми искорками. Казалось, что он поддается гипнотическому воздействию, что резонанс между сознательным и подсознательным сейчас наступит и я услышу наконец: “Прошу простить покорно”. Или хотя бы:
"Дмитрий, привет!” Но вот мощный изогнутый клюв приоткрылся и раздалось:
— Прр-нография, прр-ридурок! Порр-тянка! Прр-резираю! Я плюнул, вытащил радиотелефон, дар полномочного агента Бартона, и трижды нажал кнопку “pause”. Через минуту в аппарате пискнуло, потом заверещало, и все кнопки озарились мертвенным зеленым сиянием. Сквозь эту иллюминацию пробился гулкий голос: