По мере приближения к Нойенгамме у Фабеля на душе становилось все неуютнее. Эти места для него были обременены прошлым. Всякое тут сплелось в воспоминаниях – и хорошее, и дурное. К здешним краям у него было очень личное, интимное отношение. Здесь, у изгиба Эльбы, для него сходились все виды истории – история жизни и профессиональной карьеры и история страны.
Как и всем немецким детям его поколения, Фабелю очень рано пришлось взвалить на плечи бремя национальной катастрофы: с грехопадением Германии нужно было как-то разбираться. Десятилетним мальчишкой он засыпал отца вопросами: как страна дошла до жизни такой? Кто виноват и в чем? Правда ли то, что было уничтожено столько евреев? Отец с грустью в глазах рассказывал все, ничего не утаивал. Якобы во имя Германии было совершены неописуемые преступления. А потом отец побывал здесь, на этой плоской живописной равнине с веселыми церквушками и мельницами…
Тут, в Нойенгамме, погибло больше 55 тысяч заключенных в концлагере, в который наспех превратили заброшенную кирпичную фабрику. После войны, в 1948 году, практичные британцы вернули лагерь немцам – мол, уже почти готовая тюрьма. Немного перестроили и достроили – и действительно вышла отличная тюрьма Фирланде. До 1989-го Фирланде была одновременно и мемориалом жертвам Холокоста. Лишь тогда, с огромным опозданием, гамбургский сенат изволил заметить, что негоже держать людей в заключении в тех же стенах, где некогда было совершено столько злодеяний. Выделили средства и построили новую тюрьму – на приличествующем расстоянии от бывшего концлагеря.
Больше десяти лет Фабель не был в этих краях и думал, что с этой частью личного прошлого давно покончено – все забыто и похоронено. Но сейчас все опять оживало в душе…
Тюремный служащий проводил Фабеля до кабинета Дорна. Комната была светлая и просторная. По стенам – большие постеры на тему немецких исторических достопримечательностей: старинные любекские городские ворота, трирские древнеримские ворота «Порта Нигра», Кельнский собор… И конечно же, книжные полки от пола до потолка. Словно сюда, в тюрьму, перенесли целиком знакомый Фабелю рабочий кабинет Дорна в Гамбургском университете.
Дорн сидел за столом с молодым мускулистым парнем брутального вида в тенниске – руки сплошь в татуировках, бульдожья челюсть. Они разбирали какой-то учебный текст. Урка прилежно морщил лоб. Увидев Фабеля, Дорн встал, извинился перед учеником и пошел навстречу своему бывшему студенту.
– Добрый день, Йен! – воскликнул он, протягивая руку. – Рад, что вы смогли приехать. Присаживайтесь!