— Я только хочу разобраться во всем, сэр.
— Я расскажу вам одну историю. Историю одного меча. Такого меча, ради которого стоит убить, ради которого стоит умереть, меча, обладатель которого станет самым важным и почитаемым человеком в Японии. Вы готовы слушать?
— Готов, сэр.
— Тогда начнем, мистер Свэггер, — сказал доктор Отова. — Однако первым делом, чтобы вы лучше поняли, позвольте дать вам кое-что осязаемое.
Подойдя к одной из витрин, он отпер дверцу и достал меч.
— Катана, тысяча шестьсот пятьдесят первый год. Принадлежал человеку по имени Ногами. Возьмите, подержите его.
Свэггер взял меч.
— Ну же, достаньте клинок из ножен. Не беспокойтесь об этикете. Просто вытащите его, только постарайтесь не отрезать себе палец или ногу.
Свэггер вытащил меч. Он оказался более тяжелым, чем можно было предположить по виду. И от него исходила странная энергия.
По всей длине слегка изогнутого лезвия проходила волнообразная полоса: в этих местах более твердая сталь — та, что режет, — соприкасалась с более мягкой — той, что поддерживает. С одной стороны по нему проходила бороздка, а кончик благодаря единственному в своем роде расположению кромок был превращен в подобие кончика долота. Почему оно было именно таким? Почему лезвие не заканчивалось простым острием? Несомненно, на то были свои причины. Эти люди изучали мастерство убийства мечом, превратили его в настоящее искусство и науку; они досконально знали меч, и ни одно орудие в истории не было доведено до такого совершенства, как японский меч. Лезвие было таким, потому что должно было быть таким, потому что так было лучше всего, потому что многие тысячи людей перепробовали миллионы приемов в сотнях тысяч сражений и, проливая кровь и теряя конечности и головы, нашли наилучшее решение.
Рукоять была достаточно длинной, чтобы свободно взяться за нее двумя руками, но в целом меч был не такой уж длинный, и при необходимости с ним можно было управиться одной рукой.
В этом мече не было ничего красивого. Нет, он выглядел просто как оружие, скажем, как винтовка М-14,— совершенный, истинно функциональный, предназначенный только для одного дела и созданный людьми, которые думали только об этом самом деле: убивать.
Быть может, в этом и заключалась его душа. У Боба в руках меч словно ожил. Как там сказал Томми Калпеппер? Ах да: «Этому малышу хочется что-нибудь разрезать». И это действительно было так. Лезвие жаждало человеческой плоти. Пистолет — совсем другое дело; к нему привыкаешь, и он превращается просто в инструмент. Но меч — это нечто настолько простое, элементарное, что каждое прикосновение к нему наполняет сердце восторженным восхищением.