С этой винтовкой я потом не расставалась. Почти идеальное оружие, стоило только приноровиться. Она и сейчас… стоп.
— Док, мое оружие?
— Здесь, и оружие, и ранец — все прихватили. Он копошился где-то в углу под плеск воды и негромкое позвякивание инструментов. — Но до чего докатился мир — женщина, очнувшись, первым делом спрашивает не про внешность, а про оружие.
— Если бы то, сколько ты проживешь, зависело от внешности, а не от оружия, спросила бы. — Хмыкнула я.
— Вот и говорю: до чего докатился мир. — Доктор снова оказался рядом, я успела разглядеть шприц, но укола не почувствовала. — Впрочем, о том, как будешь выглядеть, можешь не беспокоиться — ссадина на лице затянулась, синяки сойдут через пару дней, а шрамов после стимпаков не остается… Хотя, наверное, это ты знаешь. Все, можешь мотать отсюда.
Я села, только сейчас заметив, что совершенно раздета. Оглядевшись — стесняться лечащего врача глупость несусветная — прошла к вещам, сваленным кучей в углу. Комбинезон, что был под броней, превратился в засохшую бурую тряпку — похоже, когда раздевали, его просто разрезали. Хорошо, что запасной есть. Оделась, навьючила на спину рюкзак и оружие, взяла в охапку броню — надо вычистить и отнести в починку.
— Спасибо, док. Сколько я вам должна?
— С Харкнессом расплатишься.
— Хорошо. Я потом загляну еще прикупить стимпаков, если вы не против.
— Какой дурак откажется от денег, — хмыкнул врач. — Ладно, до скорого… И постарайся ко мне больше не попадать.
— Мечтать не вредно, док — ухмыльнулась я в ответ. Закрыла за собой дверь и застыла, встретившись взглядом с отцом.
Он порывисто шагнул, обнял, притиснув к себе прямо вместе с броней, что я держала в руках.
— Жива… Слава богу, жива.
Я уткнулась носом в его ключицу, и разревелась.
Отец гладил по голове, шептал что-то, а я рыдала как девчонка — да я и стала снова девчонкой, ревущей у папы в объятьях. Только вот в последний раз я плакала у него на коленях лет десять назад. А сейчас… Легко лелеять обиду и фыркать, мол, мне никто не нужен, взрослая уже, когда рядом действительно никого. Но до чего ж обидно видеть что да, действительно волновался, и уверен, что любит… наверное, по-своему и вправду любит — но чего ж так холодно от этой родительской любви? Холодно, больно и обидно. Потому что никак не получается уложить им содеянное в то, что называется… Вот поэтому-то я и сторонилась Ривет-Сити.
На нас уже оглядывались и отец повел куда-то, все так же обнимая за плечи. Оказалось — в лабораторию, она была рядом, а там, в углу нашлась маленькая комната. Отец усадил на кровать, сунул под нос стакан: