— Ну и что? — Алексеус понять не мог, при чем тут Мэрисс и Адриана.
— Я жду, — сказал Янис.
— Чего?
— Когда ты опять начнешь драться.
— Почему?
— Вот это и отличает тех двух от твоей штучки, которую ты сюда привез.
И тут Алексеус снова ударил его.
— Я предупреждал, не смей трогать Кэрри.
Его брат опять потер челюсть и медленно улыбнулся:
— Как я и думал. Можно спокойно обругивать тех двоих — они у тебя были тоже для секса, — ты и не заметишь. А слово о Кэрри — и ты бьешь, прежде чем я выговорю ее имя. — Он отошел в сторону, продолжая потирать подбородок. — Хватит, пока ты не полюбил вкус крови. Ты подумай обо всем этом, ладно? И сделай что-нибудь... И, знаешь... Мы, конечно, семейка из преисподней, но ведь не обязательно нам оставаться такими. Просто... Это ведь тоже интересная мысль, а?
Он повернулся и скрылся в темноте. А Алексеус остался — в полном смятении мыслей и чувств, с ноющими костяшками пальцев.
Кэрри открыла глаза и постаралась поскорее выбраться из тяжелого, вязкого сна. Оживленное уличное движение начиналось в Паддингтоне ранним утром, а она уже отвыкла от этого шума. Как отвыкла еще от многих вещей: есть, спать и проводить свободное время в одной единственной комнате с уродливыми обоями, с ободранными углами и ковром, давно нуждающимся в чистке.
Я испорчена. Испорчена роскошью.
От этой мысли ей сделалось стыдно.
Это добавило еще один пункт к длинному списку того, за что ей безумно стыдно, — например, за все горькие слова, которые она обрушила в то последнее утро на Алексеуса. Наверное, они копились в ней все время, пока она лежала в комнате на вилле, прислушиваясь к хрупкой жизни, только что зародившейся в ней, и размышляла — сохранится ли эта жизнь, или будет принесена в жертву.
И вот жертва принесена, она свободна. Но цена, заплаченная за свободу, слишком велика. И она никогда, никогда в жизни не забудет об этом. Но если бы ребенок родился, она вынуждена была бы отдать его в другую семью. И этот кошмар тоже мучил бы ее вечно.
Помимо гложущего чувства стыда Кэрри мучили воспоминания. Изумительные глаза в пушистых ресницах, от взгляда которых она таяла, сильные руки и их прикосновения - от этого она теряла сознание, попадала в мир неведомых до сих пор ощущений.
Я хочу забыть все это. Должна хотеть...
Пусть уйдут сны и виденья.
Правда, их место нечему занять. Только пустота...
Ко всему примешивался тихий голос доктора:
— Дорогая моя, распоряжается природа... Хорошо, что так случилось на ранней стадии...
Его слова породили в ней страх. И чувство, что весь этот ужас послан ей в наказание.