И теперь он вез ее туда, в укрытие мятежников и шпионов.
Почему он это делал? Он не знал.
Возможно, из-за ее улыбки.
Он провел ладонью по лбу. Его восставшая плоть все еще пульсировала, а сердце бешено колотилось в груди, и желание все еще было таким сильным, что он ощущал его вкус. Вкус горячего меда. У нее был именно такой вкус. Именно такой.
Он провел рукой по шее, растирая ее.
– Прости меня, Гвиневра. В дальнейшем можешь не опасаться меня.
– Я не…
– Ты можешь идти?
Она отпрянула:
– Конечно.
Он посмотрел на нее с сомнением. И в эту минуту ему показалось, что равновесие восстановлено. Ветер, рвавшийся сквозь деревья, трепал ее волосы, лицо ее казалось напряженным и по-детски непосредственным, пока она пыталась разгладить свое когда-то красивое платье, и вся эта сцена навевала столько страсти и нежданной нежности, что он ощутил слабость.
Это было похоже на безумие. Она зачаровывала как демон, и Гриффин бесился и злился на себя за то, что подпал под ее чары. Он цеплялся за гнев как утопающий за соломинку.
– Так что нам теперь делать, мистрис? – спросил он резко.
Гвин продолжала разглаживать и оправлять платье. Голова у нее кружилась. От его вопроса она закружилась еще сильнее. Произнесенные хрипловатым мужественным голосом, в котором слышалось и раздражение, и попытка обуздать себя, его слова проникли ей прямо в душу, заявляя о том, чего он хотел.
И что она позволила бы ему сделать.
Она спрятала руки в складках платья и уставилась в землю. Ей не требовалось много времени, чтобы понять, что находиться в его объятиях опаснее, чем сражаться с врагами на пустынной большой дороге. Они могли причинить ей вред. Язычник же был способен проникнуть глубоко в тайники ее души и причинить боль.
А этого она боялась больше, чем насилия.
Гвин сглотнула. Ей следовало держаться подальше от него. Ночь была населена духами – лукавыми, шаловливыми, настойчивыми и бесцеремонными. Ей грезились королевские пиры и таинственные рыцари, осажденные замки и рукопашные схватки. И поцелуи. Обжигающие, страстные поцелуи, вкус которых проникал ей прямо в душу. Глубоко-глубоко. И опалял ее.
Надо было бежать от него как можно дальше.
– Что значит «что делать»? – огрызнулась она, и голос ее прозвучал так же раздраженно, как и у него.
Он улыбнулся, и в этой улыбке таилась опасность.
– Я имел в виду постоялый двор.
– А я аббатство.
– И ты настаиваешь на том, чтобы мы брели ночью по лесу до приюта монахов, рискуя встретить еще большую опасность? Это было бы глупостью.
Она выпрямилась и набрала воздуха в легкие.