Он послушно улегся рядом. Девушка была абсолютно голая. Они предались любви. Потом уснули.
Утром температура понизилась до десяти градусов. Оливия спросила, получает ли он газеты.
— Когда-то получал, — ответил он. — Кенни Апслингер разносил их по домам. Его семья перебралась в Айову.
Она покачала головой:
— Ну надо же — в Айову. — И включила радио. Передавали прогноз погоды. День ожидался ясный и холодный.
— Яичницу будете?
— Да. Из двух яиц, если можно.
— Можно. Послушайте, я хочу извиниться за вчерашнее поведение…
— Не стоит. Я, между прочим, кончила. Со мной это крайне редко случается. Мне понравилось.
Его невольно охватила мимолетная гордость; возможно, Оливия того и добивалась. Он поджарил яичницу. Из четырех яиц — по два на каждого. Приготовил тосты и кофе. Она выпила три чашки с сахаром и сливками.
— Ну так что же вы собираетесь делать? — спросила она, когда они оба покончили с кофе.
— Отвезти вас на автостраду, — тут же ответил он.
Она досадливо отмахнулась:
— Я не об этом. Как вы дальше жить собираетесь?
Он ухмыльнулся:
— Как-то это у вас серьезно прозвучало.
— Это для вас серьезно, — промолвила она.
— Я еще это не обдумывал, — сказал он. — Видите ли, раньше… — он подчеркнул слово раньше, — прежде чем заварилась вся эта каша, я чувствовал себя как приговоренный к смертной казни. Ничто больше не казалось реальным. Словно я жил в каком-то бесконечном кристальном сне. Но вот этой ночью… Словом, то, что случилось, было абсолютно реальным и осязаемым.
— Я очень рада, — сказала Оливия. При этом она и выглядела обрадованной. — Но что вы дальше делать будете?
— Честное слово, не знаю.
— Как все это грустно, — вздохнула она.
— Честно? — спросил он.
Они снова сидели в машине, направляясь по шоссе номер 7 к Лэнди. На городской окраине были сплошные пробки. Люди спешили на службу. На месте продолжения автострады работа уже кипела вовсю. Дорожные рабочие в желтых защитных шлемах и зеленых резиновых сапогах трудились не переставая, выдыхая облачка пара на морозном воздухе. Один из могучих оранжевых грузовиков разогревался; его мотор пыхтел и фыркал, а иногда покашливал, как миномет, пока наконец не огласил воздух мерным ревом.
— С нашей верхотуры они кажутся детьми, которые копошатся в песочнице, — заметила Оливия.
За городом поток автомобилей стал реже. Деньги — двести долларов — Оливия все-таки взяла; без смущения или неохоты, но и без особого желания. Она осторожно подпорола подкладку куртки, засунула за нее купюры, затем аккуратно зашила подкладку синими нитками, которые нашла в шкатулке со швейными принадлежностями, оставленной Мэри. Она не захотела, чтобы он отвез ее на автовокзал, сказав, что деньги продержатся у нее дольше, если она по-прежнему будет голосовать на дорогах.