— Джоунси!
— Ну что тебе? Мы собираемся доигрывать партию или нет?!
— Естественно, но… как по-твоему, Генри и Пит доберутся?
— Откуда, черт возьми, мне знать?
— У тебя никакого… предчувствия? Может, видение…
— Я не вижу ничего, кроме твоей физиономии.
Бив вздохнул:
— Но все же, думаешь, с ними все нормально?
— Думаю, все. — Джоунси украдкой глянул сначала на часы — половина двенадцатого, — а затем на закрытую дверь, за которой прятался Маккарти. Посреди комнаты, в потоках восходящего воздуха, медленно поворачивался и колыхался Ловец снов. — Сам видишь, какой снег. Они вот-вот появятся. Ну же, давай играть.
— Давай. Восемь.
— Пятнадцать за два.
— Твою мать! — Бивер сунул в рот зубочистку. — Двадцать пять.
— Тридцать.
— Дальше.
— Один за два.
— Срань господня! — невесело хмыкнул Бивер, поняв, что дела его плохи. — Ты только что в зад мне эти проклятые колышки не втыкаешь каждый раз, когда сдаешь.
— Почему же? И когда сдаешь ты, картина та же самая. Нечего болтать, играй.
— Девять.
— Шестнадцать.
— И одна за последнюю карту, — объявил Бив с таким видом, словно одержал моральную победу.
Он встал.
— Выйду на крыльцо, отолью.
— Это еще зачем? У нас вполне нормальный сортир, на случай, если ты не знаешь.
— Знаю. Просто хочу проверить, не разучился ли еще писать свое имя на снегу.
— Ты когда-нибудь повзрослеешь? — засмеялся Джоунси.
— Ни за что, если это, конечно, в моей власти. И не шуми, парня разбудишь.
Джоунси сгреб карты и стал рассеянно тасовать, следя глазами за идущим к двери Бивером. Почему-то вспомнилась разновидность игры, в которую они играли детьми.
Тогда они называли ее Игрой Даддитса и часами просиживали за ней в гостиной Кэвеллов. Криббидж как криббидж, только отмечать ходы поручали Даддитсу. «У меня десять, — говаривал Генри, — поставь колышек на десять, Даддитс». И Даддитс, расплываясь в добродушной улыбке, никогда не забывал осчастливить Джоунси, воткнув колышек на шесть, десять или любое число из ста двадцати. По правилам Игры Даддитса никто не имел права жаловаться, говорить: «Даддитс, это слишком много, Даддитс, этого недостаточно». И, дьявол, как они веселились! Мистер и миссис Кэвелл иногда заглядывали в комнату и тоже смеялись, и как-то, вспомнил Джоунси, когда им было лет пятнадцать-шестнадцать, и Даддитсу, разумеется, тоже, Даддитс Кэвелл так и не вырос, и это было в нем самым прекрасным и пугающим, так вот, в тот раз Эйб Кэвелл вдруг заплакал, повторяя: «Мальчики, если бы вы только знали, что это значит для меня и для миссус, если бы вы только знали, что это значит для Дугласа…»