– Ладно, – сказал Джанеуэй. – Я ухожу, ты остаешься. Как ты найдешь меня?
– "Карлайль", семьсот сорок четыре шестнадцать ноль-ноль, две тысячи один.
Джанеуэй искренне удивился.
– Я достойный брат своего брата, – похвастался Бэйб.
– Запри за мной дверь, – приказал Джанеуэй. Он взял сумку и ушел.
Бэйб запер за ним дверь.
Теперь все ушли.
И Док ушел.
Время траура.
Бэйб вернулся к своему креслу и сел. Теперь никто не вмешается, не будет лезть в душу. Он сидел один, единственный, кто остался от союза Г. В. и Ребекки Леви.
Он действительно был теперь один. Какое это мертвящее слово «один». Не было старого семейного очага, куда можно было бы вернуться. Теперь страшненькая комната студента стала таким очагом, и одно это было уже поводом для отчаяния и траура. Старая конура, чулан с грязной раковиной, ржавой водой, крохотной ванной без окна и почти незаметным, затерявшимся в углу окном с потрескавшейся рамой, через которое и воздуха-то толком не поступало, ни ветерка...
Бог ты мой! Окно... Проклятое окно! Оно ведь не заперто, а рядом пожарная лестница. Убийцы Дока проберутся к нему по пожарной лестнице, спрячутся в темноте, достанут свои винтовки с глушителями и ворвутся, будут его пытать, убьют и уйдут.
Бэйб метнулся к окну: конечно, закрыто.
Придурок, сказал он себе. Треплешь себе нервы по пустякам вместо того, чтобы предаваться скорби.
Бэйб вернулся к своему креслу и сел. Попробовал предаться скорби. Не вышло.
– Док, – сказал он вслух, – придется тебе подождать до следующего раза.
За всю сознательную жизнь у Бэйба не было ни одного приключения, и радостное волнение охватило его.
Т. Бэйбингтон Леви был в опасности!!!
Фантастика!
Пусть теперь шпана попробует назвать меня Гусем, пусть кто угодно попробует. Возьму-ка я пистолет, суну его в карман, так, чтобы видно было, и пройдусь мимо крыльца со шпаной, пускай посмотрят на пушку, может, наложат в штаны. Главарь их, возможно, и наберется смелости спросить шепотом: «О, сэр, это что?.. Ну, вы понимаете?» А я, Леви, повернусь и отвечу: «Не знаю, зайдем за угол, посмотрим?» Нет, надо придумать ответ получше. Чтобы отбрить так отбрить. Ну-ка, ну-ка...
Можешь не мучиться, сказал он себе, Джанеуэй велел не высовываться до обеда.
А, пошел он. Я уже не мальчик.
– Я уже не мальчик, – произнес Леви вслух.
Он историк, а у историков есть право выбора, если только они не марксисты: с ними Леви было не по пути. Он свободен, он мог уйти и прийти, когда ему вздумается, как он и делал все время, что живет в этой дыре.
Разве он не прожил здесь целое лето без единого несчастного случая, не считая парка, – здесь, на 95-й Западной улице Нью-Йорка? А если ты пережил лето на 95-й, и если ты в августе без кондиционера, тебе не нужны никакие оперативники с их представлениями о безопасности.