– Пока пусть все останется по-старому, – промолвила она, чувствуя себя немного неловко. – Ведите себя со мной, как с простой знакомой, и я буду вести себя с вами так же. Со временем…
Она умолкла, и он несколько минут не пытался нарушить молчание, – ведь они не были малознакомыми людьми, которые вынуждены поддерживать разговор, даже если им этого не хочется.
– Так вот куда ветер дует, – мрачно проговорил он наконец и утвердительно кивнул головой, как бы отвечая на свои собственные мысли.
Желтый поток отраженного солнечного света на минуту залил комнату. Мимо дома проехал воз свежего, увязанного в тюки сена, закупленного в деревне, и на повозке была написана фамилия Фарфрэ. Сам Фарфрэ ехал верхом рядом с возом. Лицо у Люсетты сделалось таким… каким бывает лицо женщины, когда тот, кого она любит, внезапно появляется перед нею, словно видение.
Если бы Хенчард только скосил глаза, если б он только бросил взгляд в окно, тайна ее недоступности была бы раскрыта. Но Хенчард, раздумывая о тоне, каким были сказаны ее слова, уперся глазами в пол и не заметил, как загорелось лицо Люсетты, когда она увидела Дональда.
– Не думал я… не думал, что женщины такие! – с жаром проговорил он наконец и, стряхнув с себя оцепенение, поднялся, но Люсетта, испугавшись, как бы он не заподозрил истины, стала уговаривать его не торопиться. Она принесла яблоки и настойчиво предлагала очистить одно из них для гостя.
Но Хенчард отказался от яблока.
– Нет, нет! Не для меня все это! – проговорил он сухо и двинулся к двери. Но прежде чем уйти, он повернулся к Люсетте. – Вы переехали в Кэстербридж только из-за меня сказал он. – А теперь, когда вы здесь, вы никак не хотите ответить на мое предложение!
Не успел он сойти с лестницы, как Люсетта бросилась на диван, потом снова вскочила в порыве отчаяния.
– Я буду любить того! – воскликнула она страстно. – А этот… он вспыльчивый и суровый, и, зная это, связывать себя с ним – безумие. Не желаю я быть рабой прошлого… буду любить, кого хочу!
Казалось бы, решив порвать с Хенчардом, она будет метить на кого-нибудь повыше Фарфрэ. Но Люсетта не рассуждала: она боялась резкого порицания людей, с которыми когда-то была связана; у нее не осталось родных; и со свойственной ей душевной легкостью она охотно принимала то, что предлагала ей судьба.
Элизабет-Джейн, наблюдая из кристально чистой сферы своего прямодушия за Люсеттой, очутившейся между двумя поклонниками, не преминула заметить, что ее отец, как она называла Хенчарда, и Дональд Фарфрэ с каждым днем вес более пылко влюбляются в ее приятельницу. У Фарфрэ это была безыскусственная страсть юноши. У Хенчарда – искусственно подогретое вожделение зрелого человека.