– Комбат из горной группировки приехал и перенацелил, – разъяснил Ефимов, уже поняв, откуда дует ветер.
– Ясно, а до этого у тебя какие квадраты были?
Сергей назвал.
– Все верно. Вот что: сейчас уже не дергайся, никуда не уходи, оставайся на месте. Я как-нибудь все утрясу. Рацию не отключай. Понял?
– Понял, – устало отозвался Ефимов, – до связи.
И, отдав гарнитуру в руки Гришина, сердито плюнул на землю. Цена вопроса: забыли согласовать. Подумаешь, накрыло бы беспокоящим огнем артиллерии…
Вестей от убежавшего «утрясать» вопрос Шахнова не было минут сорок. Наконец, в микрофоне зазвучал его возбужденно-запыхавшийся голос.
– Все решил, – довольно возвестил он. – Можешь оставаться на месте до утра, а утром только забрезжит – сразу делай ноги и скоренько, скоренько в свой район топай. Тот, по которому «решение» рисовал. Ну, Михалыч, ну и погрызли же мне из-за тебя яйца! Блин! Полковник орет, генерал орет, и главное, никто не признается, что тебя перенацелили. Так что ты у нас либо предатель, либо «самоуправленец и, как следствие, сволочь», либо «идиот, каких мало». Выбирай что нравится.
– Ничего не нравится, пошли их всех от моего имени на… И комбата тоже.
– А он-то что не сказал? – невольно задумался Шахнов.
– Да не помнит он, наверное, ни хрена! – Злость, начавшая бушевать в душе Ефимова, внезапно ушла, уступив место беспричинному смеху.
– Ясно. Может, он по этому делу, – Сергей представил, как палец направленца щелкает под подбородком, – тебе новую задачу и определил?
– Очень может быть, – согласился Ефимов, и ему стало немного понятней столь хитроумно продуманное «скрытное» передвижение по руслу реки в самый разгар полнолуния.
– Ладно, Михалыч, занимайся делом, только не забудь, как договорились: утром с рассветом. А то меня и впрямь на мелких шахчиков раздербанят.
– Не забуду, – пообещал Ефимов, а сам со злобной мстительностью подумал: «Ладно, ребята! Отсюда я уйду. Но как только выйду в свой «старый» район, так на засаду и сяду, и хрен вы меня до конца БЗ поднимете! Скажу: считаю целесообразным. И все тут».
С этими мыслями он выключил радиостанцию, положил на нее сверху гарнитуру и, улыбаясь своему решению, пошел спать, в деле организации охраны и наблюдения полностью положившись на своего заместителя.
Через несколько часов микрофон «Кенвуда», лежавшего на небольшой прикроватной тумбочке, завибрировал голосом амира Хайруллы. Ибрагимов вскочил с лежака и, схватив прямоугольник радиостанции, поспешно откликнулся:
– Слушаю.
Идрису повезло: в голосе Хайруллы не было обычного для таких случаев раздражения. Казалось даже, что, поднося микрофон к губам, тот улыбается.