— Пустяки! Четыре человека, переодетые рабочими, собирались освободить короля из тюрьмы и отвезти его в Гринвич, где его ожидало судно.
— И, зная все это, ваша светлость оставались здесь, вдали от Сити, в полном покое и бездействии?
— В покое — да, — отвечал Кромвель, — но кто вам сказал, что в бездействии?
— Но ведь заговор мог удаться.
— Я очень желал этого.
— Я полагал, что ваша светлость смотрите на смерть Карла Первого как на несчастье, необходимое для блага Англии.
— Совершенно верно, — отвечал Кромвель, — я и теперь держусь того же мнения. Но по-моему, было только необходимо, чтобы он умер; и было бы лучше, если бы он умер не на эшафоте.
— Почему так, ваша светлость?
Кромвель улыбнулся.
— Извините, — поправился Мордаунт, — но вы знаете, генерал, что я новичок в политике и при удобном случае рад воспользоваться наставлениями моего учителя.
— Потому что тогда говорили бы, что я осудил его во имя правосудия, а дал ему бежать из сострадания.
— Ну а если бы он действительно убежал?
— Это было невозможно.
— Невозможно?
— Да, я принял все меры.
— А вашей светлости известно, кто эти четыре человека, замышлявшие спасти короля?
— Четверо французов, из которых двух прислала королева Генриетта к мужу, а двух — Мазарини ко мне.
— Не думаете ли вы, генерал, что Мазарини поручил им сделать это?
— Это возможно, но теперь он отречется от них.
— Вы думаете?
— Я вполне уверен.
— Почему?
— Потому что они не достигли цели.
— Ваша светлость, вы отдали мне двух из этих французов, когда они были виновны только в том, что защищали Карла Первого. Теперь они виновны в заговоре против Англии: отдайте мне всех четырех.
— Извольте, — отвечал Кромвель.
Мордаунт поклонился с злобной торжествующей улыбкой.
— Но, — продолжал Кромвель, видя, что Мордаунт готовится благодарить его, — возвратимся к этому несчастному Карлу. Были крики в толпе?
— Почти нет, а если были, то только: «Да здравствует Кромвель!»
— Где вы стояли?
Мордаунт смотрел с минуту на генерала, стараясь прочесть в его глазах, спрашивает ли он серьезно, или ему все известно.
Но пламенный взгляд Мордаунта не мог проникнуть в темную глубину взора Кромвеля.
— Я стоял на таком месте, откуда все видел и слышал, — уклончиво отвечал Мордаунт.
Теперь Кромвель, в свою очередь, в упор посмотрел на Мордаунта, который старался быть непроницаемым. Поглядев на него несколько секунд, Кромвель равнодушно отвернулся.
— Кажется, — сказал он, — палач-любитель превосходно выполнил свою обязанность. Удар, мне говорили, был мастерский.
Мордаунт припомнил слова Кромвеля, будто тот не знает никаких подробностей, и теперь убедился, что генерал присутствовал на казни, укрывшись за какой-либо занавесью или ставней одного из соседних домов.