Между мной и Максимом больше ничто не стоит. Я могла быть с ним рядом, дотрагиваться до него, обнимать его, любить его. Никогда больше я не буду ребенком, больше не будет «я», «мне», «меня», будет — «мы», «нам», «нас». Мы будем вместе. Мы вместе встретим эту беду, он и я. Ни капитан Сирл, ни водолаз, ни Фрэнк, ни миссис Дэнверс, ни Беатрис, ни жители Керрита, читающие газеты, не смогут нас разлучить. Еще не слишком поздно, мы еще можем быть счастливы. Я повзрослела, избавилась от робости, я больше ничего не боялась. Я буду сражаться за Максима. Буду лгать, давать под присягой ложные показания, я буду молиться и богохульствовать. Ребекка не выиграла. Ребекка проиграла.
Роберт вынес посуду. В комнату вошел Максим.
— Звонил полковник Джулиан, — сказал он. — Он только что разговаривал с Сирлом. Он тоже едет с нами завтра утром. Сирл ему рассказал.
— При чем тут полковник Джулиан? — сказала я. — Ничего не понимаю.
— Он — полицейский судья Керрита. Он обязан присутствовать.
— Что он сказал?
— Спросил у меня, нет ли у меня каких-нибудь предположений насчет того, чье это тело.
— Что ты сказал?
— Сказал, что не знаю. Что мы думали — Ребекка была одна. Сказал, что, если у нее был друг, мне это неизвестно.
— Он еще что-нибудь спрашивал?
— Да.
— Что?
— Он спросил, как я думаю, не мог ли я ошибиться, когда ездил в Эджкум.
— Да? Он уже это спросил?
— Да.
— А ты?
— Я сказал, что это возможно. Я не знаю.
— Значит, завтра, когда поднимут яхту, он тоже будет там? Он, и капитан Сирл, и врач?
— И инспектор Уэлш.
— Инспектор Уэлш?
— Да.
— Но почему? Он-то при чем?
— Так положено, когда находят неопознанное тело.
Я ничего не сказала. Мы смотрели друг на друга.
Я почувствовала под ложечкой прежнюю сосущую боль.
— Может быть, им не удастся поднять яхту, — сказала я.
— Может быть, — сказал он.
— Тогда им ничего не сделать с телом, верно? — сказала я.
— Не знаю, — сказал он.
Максим выглянул в окно. Небо было обложено тяжелыми белыми тучами, как днем, когда я возвращалась с обрыва. Ветра не было. Все оцепенело в безмолвии и неподвижности.
— Час назад я думал, что поднимется юго-западный ветер, но все опять стихло, — сказал Максим.
— Да, — сказала я.
Снова зазвонил телефон. От пронзительного настойчивого звонка у меня заболело сердце, подступила к горлу тошнота. Мы с Максимом посмотрели друг на друга. Затем он вышел и закрыл за собой дверь, как в первый раз. Странная сосущая боль в животе не оставляла меня. Телефонный звонок, казалось, удвоил ее силу. Ощущение это перенесло меня в детство, за тысячу лет назад. Это была та самая боль, которая мучила меня, когда на улицах Лондона звучали сигналы воздушной тревоги и я, совсем еще крошка, сидела, дрожа от страха и ничего не понимая, в чуланчике под лестницей. То же самое ощущение, та же самая боль.