Раймонд вздрогнул. Его угрожающе поднятая рука опустилась на спинку стула, словно ища опоры.
— Овдовела? Она?
— Ты этого не знал?
— Нет! Я уже давно не слышал ни слова о президентше фон Гертенштейн.
— Ты сердишься на меня? — спросил Пауль тоном, в котором слышались и вызов, и просьба. — Может быть, мне следовало молчать, но я предпочитаю сказать тебе всю правду.
— Оставь меня одного! — коротко и повелительно произнес Раймонд. — Сегодня нам лучше не оставаться больше вместе. Уйди!
— Как хочешь! Я очень жалею, что мое признание рассердило тебя, но не беру своих слов обратно. Покойной ночи! — сказал Пауль, глубоко оскорбленный тоном, который слышал в первый раз, и направился к двери.
Казалось, чувство справедливости взяло теперь верх в душе барона.
— Пауль! — окликнул он.
Молодой человек остановился и обернулся. Раймонд, по-видимому, хотел обратиться к племяннику более мягким тоном, однако, когда при мягком свете лампы он увидел его стройную фигуру и лицо, так напоминавшее его собственные черты, но казавшееся настолько моложе и счастливее, увидел эти ясные голубые глаза, которым страстное возбуждение придавало еще больше привлекательности, его взгляд вспыхнул прежней непонятной ненавистью, и вместо слов примирения он с язвительной насмешкой произнес:
— Желаю тебе успеха у президентши фон Гертенштейн!
Пауль ни слова не ответил, поклонился и вышел, горя гневом за незаслуженное оскорбление. Сегодня он в первый раз познакомился с теми загадочными, жуткими свойствами, которые молва приписывала барону и которые до сих пор скрывались под напускным равнодушием. Было нечто такое, обо что разбивались ледяное спокойствие и мертвое равнодушие этого человека, существовало, значит, чувство, связывающее его с жизнью, несмотря на всю его отрешенность от мира, и таким чувством была ненависть. Между Раймондом и Грегором Вильмутом, вероятно, существовала многолетняя, глубоко укоренившаяся вражда, в жертву которой он собирался принести любовь своего молодого родственника. Вместе с обострившимся чувством своей независимости в Пауле пробудилась и настойчивость. Он решился начать борьбу.
Раймонд остался в кабинете один. Опустившись в кресло, стоявшее перед камином, он снова устремил взор в догорающее пламя. Казалось, его возбуждение прошло. Он сидел в своей обычной усталой позе, устремив на огонь обычный задумчивый, бесстрастный взор. Только губы сохраняли еще то суровое выражение, с каким были произнесены последние слова.
Огонь в камине потух, а с ним погасли и те странные образы, которые то появлялись в нем, то исчезали. Головешки распались, и теперь медленно исчезал и последний красноватый отблеск. Он еще некоторое время мерцал, все более и более бледнея, потом осталось лишь несколько отдельных поблескивающих искорок, затем и они исчезли. Остался только темный, мертвый пепел.