Сью тревожно вздохнула.
Как бы в вознаграждение за такие разговоры их денежные дела поправились; прежде, в дни неудач, это чрезвычайно радовало бы их. Почти тотчас после приезда Джуд неожиданно нашел хороший заработок по своему прежнему ремеслу; летняя погода доказывала благотворное влияние на его слабое здоровье, а монотонное однообразие бегущих дней успокаивало после всего пережитого. Казалось, люди совершенно забыли о его прошлых заблуждениях, и он ежедневно взбирался на парапеты и стены колледжей, в которые ему не дано было поступить, и реставрировал осыпающиеся каменные переплеты окон, из которых, ему не суждено было смотреть, с таким видом, будто у него никогда и не было иных стремлений.
В нем произошла перемена: теперь он редко ходил в церковь. Единственное, что тревожило его сейчас, было то, что после пережитого ими несчастья духовно он и Сью пошли в совершенно противоположных направлениях: события, которые расширили его взгляды на жизнь, на законы, обычаи и всяческие догмы, подействовали на Сью совсем иначе. В ней уже не было независимости прежних дней, когда ее интеллект сверкал, подобно яркой молнии, смеясь над условностями и общепринятыми нормами поведения, которые Джуд тогда чтил, а теперь отрицал.
Однажды в воскресный вечер он пришел домой довольно поздно. Сью не было дома, но скоро она вернулась, молчаливая и задумчивая.
— О чем ты думаешь, детка? — спросил он с любопытством.
— Мне трудно выразить свою мысль. Мне кажется, мы были себялюбивы, легкомысленны и даже нечестивы в своих поступках. Напрасно мы пытались превратить жизнь в наслаждение. В жизни есть более возвышенный путь — путь самоотречения. Нам следовало умерщвлять нашу плоть, это чудовище, проклятье Адама.
— Сью, — прошептал он. — Что с тобой?
— Мы должны непрестанно приносить себя в жертву на алтарь долга. Я же всегда стремилась делать то, что доставляло мне радость. Я справедливо заслужила кару, которая обрушилась на меня. Как бы мне хотелось избавиться от всякой скверны, от всех своих позорных заблуждений и грехов!
— Сью, родная, ты слишком много выстрадала! Нет в тебе ничего от дурной женщины! У тебя совершенно здоровые инстинкты, — быть может, менее пылкие, чем мне хотелось бы, — но прекрасные и чистые. Я тебе говорил и говорю: ты самая неземная, наименее чувственная из всех женщин, каких я знаю, хотя и не лишена естественных физических влечений. Почему ты теперь думаешь иначе, чем прежде? Мы не были себялюбивы, разве что в тех случаях, когда наше себялюбие никому не причиняло зла. Ты часто говорила, что человек от природы великодушен и многотерпелив, а не низок и подл, и в конце концов я убедился, что это действительно так, А теперь ты, по-видимому, ставишь человека очень невысоко!