– Слушайте, да сколько ж ему лет, вашему деду?! – недоверчиво спросила Алена.
– Восемьдесят семь! – с радостным изумлением сообщил мальчик, которого, как оказалось, звали Василий. – Но вы бы знали, какой он молодец!
– Молодец, как соленый огурец, – невольно усмехнулась Алена.
– Вот именно! – воодушевленно согласился Василий. – Он бывший военный летчик. Его перед концом войны выпустили из лагеря и сразу отправили на фронт, в штурмовую авиацию, потому что он был осоавиахимовцем,[13] ходил на курсы летчиков, кроме того, из-за дефекта зрения…
– Василий, – раздался голос рыжей девицы, – хватит болтать, пошли скорей, деду не терпится эту папку к груди прижать!
– Да что ж там такое? – спросила Алена, любопытство которой было раздражено до крайности и заставило ее утратить обычно присущую ей тактичность. – Позвольте взглянуть!
Василий снова достал папку из сумки и открыл, и глазам Алены предстали несколько странных обрывков. Но это были куски не бумаги, как ей сначала показалось, а холста, покрытого диковинными серо-лилово-черными мазками масляной краски. Кое-где краска потрескалась и отвалилась, мазки местами были наложены весомо, пастозно, а местами видна была легкая, воздушная лессировка.
У Алены вмиг стиснуло сердце, стало тяжело на душе от зрелища этой странной и даже страшной живописи, однако в ней было что-то величественное, несмотря на переизбыточную мрачность колеров.
– Ничего не понимаю, но… и пугающе, и вдохновляюще, – сказала она растерянно.
– Вот именно, – кивнул Василий. – Я тоже это чувствую. Но это только фрагменты картины, которую тот человек рисовал в лагере. Она была разрезана и частью пропала, частью хранится у других людей. Дед говорил, тот художник был гений, причем он-то себя гением не считал, а называл унылым монохроматиком, но дед считает, что Врубель, например, который тоже был монохроматиком, писал куда мрачнее.
– Слушайте, а ведь и правда по тональности на Врубеля похоже, только у него вроде бы больше таких жемчужных, прозрачных, переходных серых тонов, а здесь все более контраст– но. – Алена задумчиво вглядывалась в обрывки холста. – А на чем это написано?
– На клеенке. На обычной загрунтованной столовой клеенке, – пояснил Василий, и Алена невольно ахнула.
– Дед видел эту картину целиком, – продолжал Василий, – он говорил, что она была жизнеутверждающей, оптимистичной, он уверен, что именно эта картина и ему, и многим другим выжить помогла. Он и теперь, когда хочет успокоиться, смотрит на эти обрывки. И веселеет, ну прямо как дитя малое.
Алена растерянно захлопала ресницами: