И все же я добрался, въехал в южные ворота, припарковал машину в обычном месте и пошел прямо к начальнику. Было около шести часов. Кабинет мисс Ханны оказался пуст: раньше цивилизованных семи она не появлялась, но в кабинете Мурса горел свет, я видел его сквозь матовое стекло. Предварительно постучавшись, я открыл дверь. Мурс поднял глаза, не ожидая увидеть никого в столь ранний час, да и я многое бы отдал, чтобы не встретить его в таком состоянии, с таким беззащитным лицом. Его седые волосы, обычно аккуратно причесанные, были взлохмачены и торчали во все стороны, и, когда я вошел, он сидел, обхватив руками голову. Глаза были красные, опухшие, с мешками. Самое ужасное — он дрожал, словно вошел в дом после прогулки ужасно холодной ночью.
— Хэл, извини, я зайду позже, — начал я.
— Нет, — сказал он. — Пожалуйста, Пол. Зайди. Мне так нужно сейчас с кем-нибудь поговорить, как никогда в жизни. Зайди и закрой дверь.
Я сделал, как он велел, забыв о своей боли впервые с тех пор, как проснулся утром.
— У нее опухоль мозга, — сообщил Мурс. — Врачи сделали рентгеновские снимки. И этими снимками они очень довольны. Один из них сказал: это, наверное, лучшие из всех, что есть. Собираются опубликовать их в каком-то медицинском журнале в Новой Англии. Они сказали, что опухоль размером с лимон и уходит вглубь, а там нельзя оперировать. Они предполагают, что она умрет к Рождеству. Я ей не сообщил. Не представляю, как это сделать. Я не знаю, как мне жить дальше.
Потом он заплакал, всхлипывая, и его рыдания вызвали во мне жалость и своего рода страх: когда человек, умеющий владеть собой так, как Хэл Мурс, вдруг теряет самообладание, на это страшно смотреть. Я постоял, а потом подошел к нему и положил руку на плечи. Он обнял меня обеими руками, как утопающий, и стал рыдать у меня на животе. Позже, снова взяв себя в руки, он извинился. Мурс старался глядеть мне в глаза, как человек, чувствующий, что ему стыдно, и, может быть, так стыдно, что он не в состоянии это пережить.
Человек способен даже возненавидеть другого, если тот застал его в таком состоянии. Я думаю, что Мурсу было не настолько плохо, но мне и в голову не пришло говорить о деле, ради которого я, собственно, и пришел. Поэтому, выйдя из кабинета, я отправился в блок «Г», а не обратно к машине. Аспирин уже начал действовать, и боль внизу живота уменьшилась до тихой пульсации. Я подумал, что как-нибудь переживу этот день, устрою Уортона, зайду к Хэлу Мурсу после обеда и получу больничный на завтра. Я считал, что худшее позади, без малейшей мысли о том, что самое плохое в этот день еще не началось.