— Он все-таки меня убил. Вне зависимости от того, кого на самом деле настигли убийцы. Он сделал из меня самозванца на веки вечные. Куда бы я ни пришел, кто поддержит меня и кто мне поверит? Кому и что я теперь смогу доказать? Вы ведь не знали Раиса, сэр Эверард? Убить его было проще, чем котенка.
Тот покачал головой, но Рэндалл и не думал оглядываться.
— Наше дело осложнено, но не безнадежно, — высказал свое мнение сэр Эверард. — Мы ведь так и так собирались предоставить Брогау некоторое время. Позволим ему наделать ошибок. Должен вам сказать, Рэндалл, что недовольные режимом есть всегда. Учитывая нрав Брогау, следует полагать, что режим его будет достаточно жестким. Он уже перешагнул через вас, как раньше — через мою дочь. Как через несчастного Касселя. Он будет копить вокруг себя недовольных. Вокруг него сами собой разведутся причины. И вот тогда на этой плодотворной, во всех отношениях питательной почве вырастет весть о законном, природном короле. Обладающем, — он покосился на Рэндалла, — всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Не буду вас обманывать: Брогау — самый достойный противник из всех, кого только может пожелать себе мужчина. Вам придется всех убедить, что вы лучше. И вот тогда он плохо кончит. Он помолчал.
— И у вас это получится. Почему, скажите, я поверил вам с первого вашего слова? Потому что вы убедительны. Продолжайте кричать, возмущаться, вести себя ярко. Будьте Рэндаллом, я бы сказал, и никто не примет вас за другого.
«Почему он мне верит, когда в мою пользу нет ни единого разумного довода, кроме моего собственного слова?»
Рэндалл опустил глаза, но не от смущения, а потому, что именно сейчас была одержана та самая победа, о которой говорил умирающий старик. Объявив его мертвым, Хендрикье нейтрализовал его победу, одержанную бегством. Но он не смог выиграть у него веру сэра Эверарда. И теперь вера эта стала камнем, на котором он возведет все здание. Если Рутгер звал это магией, пусть будет магия. Глаза его заблестели. Сэр Эверард видит в нем Баккара. Если он будет всего лишь самим собой, все остальные тоже это увидят. Не важно, преподносил ли он на самом деле правду или нет, но он сотворил яркий образ. А люди находятся в плену ярких образов. И кажется… у него получалось не только сочинить этот образ, но и развернуть его, и встряхнуть перед носом визави. И следовательно, подчинить его. Люди желают верить в яркое. В героизм ли, в злодейство — не важно. Солдаты — в святость первой женщины, вельможи — в заговоры, народ — в обиженного государя. Управление верой дает силу. Некоторые зовут эту закономерность Первым Правилом Волшебника. Он чувствовал упругую силу внутри себя, жаркую, как огонь в печи высотой до неба. Чувство было мощным, ясным, окрыляющим и очень… волшебным! Оно несло в себе всемогущество и бессмертие и сотни еще более интересных вещей. Оно стоило того, чтобы пользоваться им, взрастить его в себе, сделать его своей неотъемлемой составной частью. Лучший подарок, какой он получал от рождения! Хотя бы потому, что сам по себе давал право на власть. Он едва удержался, чтобы не запрыгать козлом. И это был последний раз, когда он от чего-то удерживался.