У самого Шолохова давно уже нет на этот счет никаких иллюзий:
«О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством».
* * *
Вот и опять с утра передо мной стремя Дона. С яра, к которому прильнул наш казачий хутор, схожу к воде. Взмывающая из-за острова заря пламенеет сквозь ветви верб и тополей, а приулегшийся было за ними на ночь ветер задувает из-за островного леса с новой силой. И вдруг так зримо покажется, что это сам ветер времени летит на крыльях зари, ухватившись за гриву взыгравшего в своих берегах Дона.
В октябре прошлого года ехали мы в станицу Вешенскую на праздник семидесятилетия Михаила Александровича Шолохова по убранной и уже снова засеянной степи, а теперь едем туда с секретарем Вешенского райкома Н. А. Булавиным с пленума обкома в разгар уборки.
Уже с рассвета над донскими полями во всю их неоглядную ширь властвует густой хлебный дух, взлетая с комбайновых загонок, с механизированных токов и простирая крылья над дорогами, но которым струится со всех сторон к элеваторам и заготпунктам зерно.
В Вешки меня тянет всегда, еще с тех самых пор, когда обожженный в тринадцатилетнем возрасте первой книгой «Тихого Дона», поехал я туда из города Миллерово, чтобы хоть посмотреть на тот дом, где было сотворено это чудо. Нет, не поехал, а поплыл по волнам вот такого же ячменно-пшеничного разлива на арбе, на которой возили тогда из Миллерово в Вешки, за полтораста верст, для лавки ЕПО — Единого потребительского общества — мануфактуру, соль, деготь. Плыть надо было на медленной тавричанской арбе, на быках не один день, тогда как теперь и от Ростова все триста пятьдесят километров можно промахнуть за какие-нибудь пять часов. Но и попробуй разберись, чего же в этом больше, радости или грусти, если уже не с ласковым шорохом расступается перед тобой это золотисто-зеленое половодье, а с тревожным гулом уносится назад по обочинам шоссе.
А какие по ночам крупные, зеленые звезды несли тогда на своих рогах тавричанские быки! С хмелем хлебных полей спорил и уживался хмель полыни, смешиваясь в густой, опьяняющий нектар, и музыкой безмолвия полнилось все вокруг. Вплоть до самых Вешек, пока «кобаржиной татарского сагайдака» но ударяла по глазам из-под горы излучина Дона.
Нет, к порогу того дома, где было сотворено чудо «Тихого Дона», я тогда так и не посмел приблизиться, а только издали, наискосок через улицу, понаблюдал, как на голос станичной почтарки: «Миша! Михаил!» выглянул из калитки небольшой паренек в светлой косоворотке и, приняв из ее рук пачку газет, тут же скрылся.