— Обхожусь без них.
Конни опять подумала и спросила:
— А ты считаешь, что сам ты всегда правильно ведешь себя с женщинами?
— Нет, конечно! В том, что случилось с моей женой, виноват я. В значительной степени виноват: это я испортил ее. И еще я очень недоверчив. Ты должна это помнить. Чтобы я до конца поверил женщине — даже не знаю, что нужно. Так что, может, я и сам не стою доверия. Я просто не верю женщинам, и все. Боюсь притворства.
Конни искоса посмотрела на него.
— Но ты ведь доверяешь своему телу, своей плоти? — сказала она.
— Увы, доверяю. От этого все мои беды. Именно поэтому мой ум так недоверчив.
— Ну и пусть недоверчив. Какое это имеет значение?
Укладываясь поудобнее на подстилке, Флосси тяжело вздохнула. Огонь в очаге догорел, оставив тлеть подернутые золой угли.
— Мы с тобой два израненных воина, — сказала Конни.
— Ты тоже изранена? — рассмеялся он. — И вот мы опять лезем в драку.
— Да! И мне по-настоящему страшно.
— Еще бы!
Он встал, поставил ее туфли сушиться, вытер свои и подвинул их ближе к очагу, утром он смажет их жиром. Взял кочергу и выгреб обгоревшие остатки рамки.
— Мне даже угли от этой рамки противны, — сказал он.
Затем принес хворосту, положил на пол к завтрашнему утру. И вышел прогулять собаку.
— Я бы тоже хотела выйти ненадолго, — сказала Конни, когда он вернулся.
Она вышла одна в темноту. Высоко в небе горели звезды. В ночном воздухе сильно пахло цветами. Ее мокрые туфли промокли еще сильнее. Но она чувствовала отъединенность от всех — и от него.
Ночь была свежая. Она зябко поежилась и вернулась в дом.
— Холодно, — сказала она, дернув плечами.
Он подбросил на угли хворосту, принес еще, и в очаге, весело треща, занялось пламя. Его желтые пляшущие языки, согрели не только их щеки, но и души.
— Выбрось все из головы, — сказала Конни.
Егерь сидел молча, неподвижно. Взяв в ладони его руку, она прибавила:
— Постарайся.
— У-гу, — вздохнул он, чуть скривив рот в улыбке.
Конни тихо подошла и скользнула ему на колени, поближе к огню.
— Забудь все, — шепнула она ему. — Забудь.
Он крепко прижал ее к себе; так они сидели молча, чувствуя наплывающее из очага тепло. Лепестки пламени казались Конни цветком забвения. Легкая сладостная тяжесть ее теплого тела кружила ему голову. Кровь снова начала бурлить, пробуждая безрассудные, неуправляемые силы.
— А может, эти женщины и хотели быть с тобой, любить тебя по-настоящему, да просто у них не получалось. Может, их вины-то и нет, — сказала Конни.
— Да, это верно. Я знаю. Я и сам был тогда как змея с перебитым хребтом.
Конни вдруг крепко прижалась к нему. Ей не хотелось начинать все сначала, но что-то все время подзуживало ее.