Петр Иванович громко рассмеялся.
— Пореже форму надевай!
— А что? Мой мундир классный! А вот что было бы, если б патологоанатомам придумали форму? Эдак черный балахон до пяток! Впереди — на всю грудь череп. Сзади скелет, отнимающий свои потроха! На голове колпак…
— Хватит, Юрка! В такой форме мне только в твоем бухарнике появляться. Через неделю все алкаши трезвенниками станут.
— Ну да! Пить станет некому! Передохнут со страха! А моя форма лишь слегка пугает! — улыбался Юрий, уходя.
Петр Иванович держал в ладони ключи от квартиры Оксаны. Он решил позвонить ей немедля. Набрал знакомый номер, попросил к телефону свою подружку.
— Узнаешь? Это снова я! Уже соскучился. Хочу встретиться! Давай с утра ко мне! Нет, печенкой угощать не стану. Обойдешься и на картошке! Ну, могу еще соленой капусты предложить. Что? Конфеты любишь? Мне некогда в магазин ходить. Да и денег в обрез, к матери на выходные поеду. Нет, я тебя не надолго зову. Этот твой визит не столько мне, сколько тебе нужен. Постарайся пораньше прийти.
Оксана обещала приехать к девяти утра. И человек, зная педантичность бабы, был спокоен: она будет вовремя.
Он встал рано. Сварил картошку, заварил чай, готовился к предстоящему разговору, в исходе какого не был уверен.
Петр Иванович понимал, что обида на отца засела слишком глубоко. И вряд ли с первого разговора удастся сгладить боль, повернуть людей друг к другу, заставить простить и понять.
Он много раз спрашивал Оксану о ней самой, о семье. Она всегда уходила от ответов. И лишь в последнюю встречу рассказала. Как воспримет его вмешательство в судьбу? Захочет ли примирения с отцом, или пошлет его? Случалось слышать от Юрия, как даже дети, убежавшие из семей, предпочли возвращению — бродяжничество. Не простили взрослой родне обычной занятости, равнодушия, надоедливых моралей, частых отказов, упреков, У Оксанки причина была серьезной. И как знать, поверит ли она в то, что случившееся не повторится?
— Привет! А вот и я! — появилась Оксана в дверях, заметив смеясь: — Уж не выдал ли премию кто-нибудь из покойников, что, не успев проститься, позвал вновь?
— Получил! Как же мне без премий жить? Вчера старика привезли уже ночью. Хотел на утро отложить вскрытие. Но бабка как
вцепилась в меня и просит: "Разрежь антихриста! Загляни, от чего кончился и бумажку дай! Чтоб в ней все прописано было. Не то сживут меня со свету родственники старого! Они еще до смерти деда болтали, что я его толкаю на погост?" А зачем? С дедом все веселей! Хоть было на кого поворчать? — не поверил старухе. Она слезами зашлась. Мол, жила с этим дедом всего две зимы. Он дом на нее оформил, все ей завещал. А детям — ничего! Родню обошел. Все потому, что в лихую минуту бросили и не помогли. Тот чуть с голода не умер. Но тут она — старуха — нашлась. Накормила, отмыла, отстирала, обогрела деда. И жили они тихо и ладно. Сами ни к кому, к ним никто не приходил. Дедок и впрямь трудягой, спокойным был. Да вдруг старшая невестка нагрянула. Вспомнила старика. Захотела сына своего — старшего внука к деду прописать! Враз не созналась. Стала увозить его к себе в гости. И там угощала деда. Тот домой еле доползал. Но уже пехом. Старуха поначалу терпела, а потом скрипеть начала, деда бранить, невестку. Мол, зачем человека губите? Родня и взвилась! Враз напомнила о себе. Стали увозить старика чуть не каждый день. Он был податливым, отходчивым мужиком. И простил родню за застольем. Оставалось немногое — переделать завещание на дом. И человек уже склонялся к тому. Даже ее, старуху, в тот вечер обругал ни за что. Пьяный был. А под утро плохо ему стало. Вызвала бабка неотложку, а она пока приехала, дед уже кончился. Даже прощенья у старухи попросить не успел. С родней не попрощался. Стали его к похоронам готовить, тут родня вороньем налетела. Давай старую во всем винить. Убийцей называть.