— Я сделаю это сегодня, — настаивает Генриетта.
Втайне ей хотелось бы, чтобы Альбин взял её на руки и унёс отсюда, чтобы она не приближалась к этому ужасному дому. И она знает, что он бы так и сделал, если бы она его попросила. Но она знает также, что не может отступиться от своего заявления, что должна выполнить обещанное. Если она сейчас откажется, Генри постоянно будет ей напоминать об этом. А может, и Альбин станет относиться к ней чуть хуже.
— Наверно, это вообще самое долгое лето, — снова принимается за своё Макс. — И самое жаркое. Хоть раз, вообще, был дождь? Я что-то не припомню. Чёрт, у меня внутри, кажется, сейчас всё сварится. Эй, Генри, а из тебя говно выходит не варёное?
— Заткнись, — ругается Генри, разозлившись на его болтовню, и бьёт кулаком по толстому предплечью. Слышится мягкий бумс. Макс, хныча, потирает ушибленную руку и наконец затихает.
— Ну, я пошла, — торжественно говорит Генриетта.
Альбин делает движение, и на какое-то мгновение кажется, что он хочет её обнять. Но он лишь желает ей удачи, довольно скованно.
Генри пытается насмешничать, но сквозь его ухмылку прорывается страх, а может, даже и немножко уважения. Генриетта замечает, что Макс не смеет даже взглянуть в сторону дома. Он готов жрать тухлое мясо и копошащихся червей, но такое ему не по силам. Макс фальшиво насвистывает и с тоской поглядывает в другой конец Ракетно-фабричной улицы, где все родители в этот момент производят пиротехнические пакеты.
Генриетта поднимает юбку и лезет через ограду в сад.
Ей чудится, что посреди изнуряющей жары на неё дохнуло поразительно холодным сквозняком. Вот мелькнуло что-то большое и белое, может, это дом уже появился? Только сейчас она заметила, как уже поздно, — здесь царят сумерки, и темнеет с коварной быстротой. Скоро свет дня скроется в укромных уголках среди деревьев и кустов, его вберёт в себя тёмная садовая земля.
Она бросает быстрый взгляд в сторону компании, ища ободрения в задумчивых глазах Альбина, и начинает отдаляться от ограды, направляясь в сторону пока ещё невидимого дома.
Вокруг неё снова мелькают белые всполохи; холод больно кусает её худенькое тело и особенно ощутимо щиплет больную ногу. Она прищуривается — и вот он, дом, большой, белый и совсем реальный: она видит даже неровности в окраске стен. Генриетта замирает, когда пропорции вдруг искажаются, а цвета приобретают дымчатую чужеродность. Деревья вытягиваются к сероватому, в трещинках, зернистому небу, и хотя Генриетта бежит к дому со всех ног, ей кажется, что он с каждым шагом удаляется от неё.