— Да. Обещаю. Можешь так и передать Вивьен.
— Ты уже видишь их?
Это «их» звучит одновременно с благоговением и ненавистью.
— Не совсем, — Ноэль беспечно запрокидывает голову к небу. Свет ложится причудливо, и на мгновение мне кажется, что мужчина истощен тяжкой болезнью — глаза запали, вокруг них залегла чернота усталости, губы обветренные и сухие, а скулы будто вот-вот прорвут кожу. — То есть надежду я уже вижу, все эти цветы, берег и ее. А любовь… Сложно не быть первым, а быть одним из многих.
— Ты никогда не будешь одним из многих, — белёсый приподнимается на локтях и глядит на Ноэля. — Поверь мне.
Тот заливается лающим смехом.
— Конечно. Ты всегда прав. Ты был прав даже тогда, когда говорил мне уезжать. Меня не картины съели, а этот остров, этот воздух… Я допишу и вернусь. Теперь уже точно.
— Хорошо, — кивает белёсый и жалуется вдруг, беспомощно потершись щекой о плечо: — Жарко. Даже сейчас. Просто невыносимо.
— Так уплывай на материк, Сэран, а то растаешь еще, — беззлобно подшучивает над ним Ноэль. — Из чего ты сделан? Из снега, изо льда?
— Из сахара, — фыркает тот, кого назвали Сэ раном. — Из белого-белого, сладкого-сладкого сахара… — и добавляет серьезно: — Уеду я завтра, а вернусь через два месяца. Ты успеешь?
— Конечно, — отвечает Ноэль, не усомнившись ни на секунду. — Обними за меня Вивьен.
Они говорят о чем-то еще и еще, но я уже не слышу — тяжелое дыхание океана заглушает все. А потом скалу вдруг захлестывает волна — такая высокая, что даже до моих ног долетают едкие брызги. Когда она откатывается, внизу остается только один человек.
Бледный. Тот, кого называли Сэраном. Он смотрит вверх, прямо на меня.
И вот тогда мне действительно становится страшно.
Глаза у него черные, как ночной океан.
И гораздо, гораздо глубже.
Дзэнг!
— Ох, леди, простите меня, корову старую, — всхлипывала Магда. — Ума не приложу, как я эту вазу опрокинула. Сколько мимо нее хожу…
— О, я сама хотела убрать ее из спальни…
После того, как оглушительный звон пробудил меня от кошмара, я готова была простить Магде что угодно, а не только разбитую чжанскую вазу. Ни один фарфоровый монстр, даже трехсотлетний, якобы принадлежавший когда-то императорской семье, не стоил ни минуты на жутком острове из сна.
Когда Магда наконец успокоилась, а осколки вазы убрали, я наконец удосужилась взглянуть на часы — и ахнула. Время близилось к полудню. Мистер Спенсер, оказывается, еще с утра приходил по поводу собеседования с соискателем на должность «помощника» Стефана, но не стал меня будить, и просто оставил документы, приложив к ним записку, в коей он нижайше просил «рассмотреть их непременно до вечера»…