Глаза Сары ничего не упустили.
— В этом нет ничего особенного. Не волнуйся.
— Граф очень хороший человек, и он сделает тебя счастливой. Я уверена в этом, — тихо проговорила Элизабет.
— Мы уже обсуждали это, Элизабет. Я знаю, что может сделать меня счастливой, — Сара отвела взор, — но это невозможно.
Три четверти часа, проведенные среди движущейся массы гостей, лишь увеличили давление в висках Элизабет. Но, по крайней мере, одной заботой оказалось меньше. Принц-регент предпочёл провести час перед обедом со своей матерью, королевой, которая настояла на том, чтобы уединиться в Виндзоре с дорогим королем Георгом, который стал за эти годы совершенно безумным.
Однако мистер Браун не способствовал облегчению всеобщего раздражения. Или, скорее, не способствовали этому мистер Браун и графиня Хоум.
Эйта возмущалась с такой силой, что вызывающе высокие страусовые перья грозили свалиться с ее отливающих сталью седых кудряшек.
— Как он может прислуживать ей, выполняя каждое ее слово? — На лице Эйты появилось выражение неуверенности. — Он приносит ей напитки, когда есть лакеи, которые могут принести галлоны вина любой леди в этом зале. Он не уделил ни секунды, чтобы сказать мне хоть слово. Я этого не понимаю.
— Возможно, он ожидает, что вы сделаете первый шаг, бабушка, — заметил Люк.
— Фи, не будь смешным, Люк. Ах, как я хотела бы, чтобы сейчас с нами были Розамунда и Джорджина. Пять женских голов вместе — это всегда лучше, чем одна голова лишенного здравого смысла мужчины.
— Я тоже хотела бы чтобы они были здесь, — пробормотала Элизабет. — Я так беспокоюсь за Джорджину.
Эйта погладила ее по руке.
— У вас достаточно поводов для беспокойства, Элизабет. А Розамунда — отличный человек, способный поухаживать за Джорджиной в ее заточение. И повеселить, рассмешить ее.
Элизабет стояла неподвижно, устремив взгляд на дверь, чего-то ожидая, вместо того чтобы, как это было ей присуще раньше, действовать. И вскоре она была вознаграждена. Вперед вышел, выставив грудь, увешанную наградами, Леланд Пимм, на узком лице которого явно читалось ожидание выражения восторга. Элизабет не могла совладать с развеселившей ее мыслью: вероятно, его камердинеру понадобилось полдня для того, чтобы уложить ему на лоб челку.
Пимм окинул взглядом зал и направился к ней. О, где же Роуленд Мэннинг? Он ведь говорил, что будет здесь.
— Моя дорогая, — выдохнул Пимм, приподняв подбородок.
— Добрый вечер, генерал, — ответила Элиза, оставаясь настороже.
Он заставил её выйти вперёд и подвел к небольшому деревцу.
— Я хотел бы, чтобы наедине вы называли меня по имени, Элизабет.