Он шагнул к двери. Мои глаза широко раскрылись, горя желанием увидеть того, кто войдет.
И он вошел. Высокий, темноволосый, едва различимый в полумраке…
Закутанный с головы до пят черным плащом, в черной, надвинутой на лицо шляпе…
Это не он, это не может быть он. Неужто он воскрес? Я затрясла головой, силясь отогнать наваждение.
Но он стоял там, где стоял… все тот же лорд Гертфорд, великий князь тьмы, вооруженный, с сорока солдатами.
– Эдуард!
Я вцепилась в него, прижала к своей груди. Спасти его! Они пришли за ним, за нами обоими, заключить нас, как принцев, в Тауэр[25], уморить до смерти!
Но кто – «они»? Черный лорд вошел один, без брата. А его люди выглядели притихшими, опечаленными – они толпились у дверей, не решаясь войти в комнаты.
И если черный лорд Гертфорд жив, то кто казнен? Кто заговорщик, кого отец предал смерти, чтобы мы жили?
Страшная догадка, словно чернилами, затопила мой мозг. Лорд Гертфорд высился в дверном проеме, словно ворон-вещун, готовый прокаркать страшную весть. Он смотрел скорбно и странно. Потом сделал шаг вперед, обнажил голову и опустился на колени. Без шляпы, коленопреклоненный, он склонился перед нами молча, словно на молитве, – и я поняла, что он пришел сказать.
Эдуард тоже понял, его лицо помертвело, дыхание замерло в гортани. Наступило то молчание, когда мир затихает, чтобы слышать рыдание душ или плач ангелов. Когда граф заговорил, его голос прозвучал, словно трубный зов:
– Сир, Господь призвал вашего родителя к вечному успокоению. Вы – наш король, наш повелитель и господин; прошу вас принять мою жизнь и служение – они ваши.
Послесловие к моей первой книге
Разумеется, я рыдала, я пролила реки, что реки – океаны горючих слез. И Эдуард тоже – мальчуган ревел как белуга. Но о Генрихе ли мы скорбели, об отце, которого больше не увидим? Нет: я оплакивала моего лорда, моего лорда Серрея, господина моего сердца, – я сразу поняла, что его нет в живых, хотя и не знала, как он умер. Раз Гертфорд жив, значит, погиб Серрей – двум таким звездам не сиять на одном небосводе, и звезда Серрея закатилась. А Эдуард рыдал от потрясения, от страха, он оплакивал свое ушедшее детство и то, что ждет впереди. Однако, что бы ни было причиной слез, мы, как дети и королевские подданные, не скупились на них, и в память короля и родителя было пролито должное количество соленой влаги.
Остальные известия уместились в нескольких словах. Эдуард – король по праву наследования и по духовному завещанию короля; мой самонадеянный отец, этот венчанный себялюбец, не мог принять небесный венец, не утвердив на земле свою посмертную волю, – какое самомнение, распорядиться троном, как собственностью, отказать его по духовной, словно стульчак!