Однажды в солнечный день Карлос проезжал по ярмарке, и мимо него прошел вышеупомянутый чиновник, держа за руку сынишку. Карлос впервые видел мужа Эрменгарды так близко. И нашел, что тот дурно одет и невзрачен. Зато малыш был прелестен, такой пухленький, наряженный в этот январский день в костюмчик из голубой шерсти, он шел, нетвердо ступая посиневшими от холода ножками, и улыбался яркому свету, улыбался весь: глазами, ямочкой на подбородке, румяными щечками. Отец оберегал малыша от толпы, и нежная заботливость, с которой он вел сынишку, растрогала Карлоса. В это время он как раз зачитывался Мишле, и его душа прониклась вычитанными рассуждениями о святости домашнего очага. Карлос почувствовал себя подлецом: он раскатывает здесь в своем dog-cart, хладнокровно обрекая на стыд и слезы этого несчастного отца, такого беззащитного в своем потертом пальто! И Карлос перестал отвечать на письма Эрменгарды, в которых она называла его «своим идеалом». Дама не преминула отомстить ему, оговорив перед мужем: отныне при встречах чиновник метал на Карлоса убийственные взгляды.
Но настоящее «любовное крещение», как говорил Эга, Карлос получил лишь тогда, когда в конце каникул встретил в Лиссабоне красавицу испанку и поселил ее в домике неподалеку от Селаса. Испанка звалась Энкарнасьон. Карлос нанял ей экипаж с белой лошадью, и Энкарнасьон заворожила всю Коимбру как живое воплощение Дамы с камелиями, этого утонченного цветка высшей цивилизации. По всему Бульвару молодые люди замирали, побледнев от волнения, когда она проезжала в открытом экипаже, откинувшись на подушки, и позволяла любоваться ножкой в атласной туфельке и чуть видном из-под юбки шелковом чулке, томная и надменная, с крошечной белой собачкой на коленях.
Университетские поэты слагали в ее честь стихи, в которых Энкарнасьон именовалась Израильской Лилией, Голубкой Ковчега и Утренним Облачком. Один студент-теолог, неотесанный и не отличавшийся чистоплотностью уроженец Трас-ос-Монтес, даже предложил ей руку и сердце. Однако, несмотря на уговоры Карлоса, Энкарнасьон не пожелала выйти замуж за теолога; а тот принялся кружить возле Селаса, вооружившись ножом, грозя, что он «напьется крови» Майа. Пришлось Карлосу отделать ревнивца палкой.
Меж тем кичливая испанка день ото дня становилась все невыносимее: она без умолку трещала о своих победах в Мадриде и Лиссабоне, о подарках, которыми ее осыпали граф такой-то и маркиз такой-то, о своем высоком происхождении: ее семья в родстве с самими Мединасели. Вскоре ее зеленые атласные туфли стали внушать Карлосу отвращение не меньшее, чем ее пронзительный голос: бесцеремонно вмешиваясь в разговоры Карлоса с друзьями, она принималась бранить республиканцев, называя их разбойниками, и превозносила времена доны Изабел, когда в обществе царили остроумие и галантность, — как все кокотки, Энкарнасьон была весьма консервативна. Жоан да Эга ее не выносил. А Кравейро объявил, что ноги его не будет в «Селасском замке», пока там обретается это лишенное мыслей тело, за которое вряд ли стоит платить дороже, чем за коровью тушу.