— И что же ты им сказал в ответ? — спросила польщенная Элиза.
— Что я слишком ревнив и не люблю выставлять на всеобщее обозрение мое последнее сокровище, не хочу рисковать, а то вдруг тебя похитят?
— Какой же ты хвастунишка, да и лгунишка! — рассмеялась Элиза. — Честное слово, Эдвард, если ты хочешь, чтобы я тебе верила, тебе не стоит так шутить с другими и так искажать правду.
— А почему не может быть правдой то, что я им рассказал, Элиза? У меня есть все основания прятать тебя от посторонних взглядов. Ты не представляешь себе тех людей, которые составляют мое окружение. Без моего покровительства ты погибла бы среди них.
— Неужели ты хочешь убедить меня в том, что их всех просто обуревает желание изнасиловать какую-то старую перезрелую деву? Какой ужас! Какие странные вкусы у твоих приятелей! Неужели таковы нравы светского общества?
— Совсем ты не старая и не перезрелая дева, Элиза, не мели чепухи. Но без моего покровительства тебе угрожает опасность. Раз мужчины считают тебя дамой легкого поведения, то любой из них хочет, чтобы ты попала в его Донжуанский список. Они не будут церемониться, для них главное — затащить тебя в постель.
— Прошу извинить меня. В таком случае я действительно благодарна тебе за покровительство. — Мурашки побежали по спине Элизы от осознания нависшей над ней опасности. Раньше она не представляла, насколько чревато серьезными осложнениями теперешнее положение.
— Можешь рассчитывать на меня и впредь. Каждый, кто посмеет оскорбить тебя, на следующий же день утром обязан будет обменяться со мной выстрелами, а я чертовски меткий стрелок.
— Неужели ты, защищая честь падшей женщины, в самом деле затеешь дуэль? Какая-то нелепость, повод для дуэли явно несуразный.
— Но я ведь лорд Лайтнинг. В каждом моем поступке есть какая-то нелепость. Но все должны зарубить себе на носу, что любовница, достоинство которой я защищаю — это единственная женщина, честь которой, по моему мнению, действительно стоит оберегать.
— К чему такие крайности? Ведь я не твоя настоящая любовница, поэтому нет никакой необходимости драться из-за меня на дуэли. Тем более ради моей добродетели.
Эдвард внезапно стал очень серьезным.
— Я буду защищать тебя от любого, даже наималейшего оскорбления. Надо тебе привыкать к этому.
— Неужели шпильки в мой адрес так сильно затрагивают твое превратное представление о добродетели?
— Не только. Я ведь беспокоюсь о тебе, Элиза. — В его голосе не было заметно ни тени насмешки. — Именно поэтому я не могу позволить ни одной дерзости, ни одной угрозы в твой адрес.