Неосвещенные окна строений тускло поблескивают в темноте, и помещения стадиона кажутся безжизненными и грустными среди снежных аллей пустынного сада.
Только в маленьком домике сторожа стадиона светятся три низких окошка, и их желтый свет мужественно борется с густыми сумерками зимнего вечера.
Андрей остался у ворот стадиона, а Борис пошел к сторожу за ключом от гимнастического зала.
Сторож стадиона, маленький сухой старичок, сидел за столом перед лампой, курил трубку и читал газету. На носу сторожа красовались очки в неуклюжей оправе из коричневой пластмассы, и лицо его было почти торжественно. Он читал известия из-за границы. За границей было все неспокойно, запутано, и ему казалось, что в газетных сообщениях таится некий скрытый смысл, и он хотел разгадать тайны международной политики. Спокойная профессия приучила его к долгим, неторопливым размышлениям. Он любил не спеша читать газету, не спеша думать.
Борис стукнул дверью. Старик недовольно нахмурился и обернулся, глядя поверх очков.
- Здравствуйте, Филипп Иванович! - сказал Борис.
Сторож встал и снял очки.
- Товарищ Горбов?..
- Мы приехали вчера. Здравствуйте.
- Здравствуйте, товарищ Горбов. - Сторож протянул Борису руку.
Борис крепко пожал твердую старческую ладонь.
- Садитесь, товарищ Горбов, - сказал сторож. Он выбил пепел из трубки. - Что-нибудь случилось? Что? Почему вы приехали так скоро?
- Нет. То есть случилось, конечно, Филипп Иванович. Мы приехали вчера.
- То есть как это понимать - "мы"? Андрей приехал тоже?
- Да?
- Где же он?
- Он ждет внизу. Он болен. То есть он немного болен. Он повредил себе ногу.
- Что? Что такое? Как повредил ногу? Выступать-то он будет?
- Нет, Филипп Иванович, Андрей выступать не будет. Он здорово испортил ногу и по крайней мере на месяц вышел из строя. Или на полтора месяца. Он растянул связки. Мы даже думали сначала, что он разорвал связки, такое сильное было растяжение. Это чертовски обидно, и у нас рухнули все планы на отпуск. Мы думали, что Андрей отдохнет эти две недели перед соревнованием, а вес ему держать нетрудно. Там очень хорошо, и лыжи...
- Лыжи, лыжи, лыжи. Уж вы простите меня, товарищ Горбов, что я перебиваю вас, но, знаете ли, это большая неприятность, вся эта история с Андреем. Ах ты, господи боже мой! И виноваты вы, виноваты вы сами. Петр Петрович говорил же вам об этих лыжах. Он говорил вам, что это глупость ваши лыжи, и совсем не полезно для мышц. Я слушал, как Петр Петрович говорил вам... А когда вы уехали, Петр Петрович сказал мне: "Только бы они не сломали себе шеи с этими лыжами, Филипп Иванович!" Он так и сказал, товарищ Горбов, и вот вы приезжаете через шесть дней, и Андрей испортил себе ногу, и биться он не будет, и соревнование мы проиграем... Ах ты, господи боже мой!