— Пейте, Алексей Павлович. Может, вы с вареньем любите? Могу предложить кизиловое и клубничное. Вы же такой редкий гость, хоть и сосед.
Хотелось бы почаще открывать вам дверь.
— Смотрите, — повеселел Костров, — я уже начинаю ощущать, что такое соседство молодого холостяка со стариком. Тут поневоле долго не разболеешься.
— А почему со стариком? — улыбнулся Горелов.
— Ну а кто же я по сравнению с тобой? — сказал Костров. Его лицо с блестящими от жара глазами вдруг посерьезнело. — Тебе-то еще и двадцати пяти нет, а мне тридцать седьмой пошел. Я начинал знаешь когда? Вместе с Гагариным к полету готовился.
— Значит, вы его близко знаете?
— Еще бы. Был группарторгом, когда намечался первый полет. А жили тогда знаешь как? Разве о таком городке могли мечтать? Первая группа космонавтов только зарождалась. Единственной комнате были рады. Один из наших друзей "Москвича" купил, так мы шапку по кругу пускали, чтобы на бензин собрать. Летчики из соседних частей посмеивались: вот, мол, экспериментаторы завелись!.. Потом — первый полет. Тогда "готовность номер один" сразу нескольким дали. И мне в том числе. Помню, привезли нас на Ил-18 на космодром — жарища, пыль. Степь необъятная во все стороны расстилается.
И ходим мы по ней каждый со своею думою. А чего там скрывать — дума у всех одна: "Вот бы мне приказали быть первым". Человек, Алеша, есть человек: от обиды и боли — бежит, к подвигу и славе, как к огненному цветку папоротника, что расцветает по поверью в ночь под Ивана Купала, — готов потянуться. Понял я по себе, какое настроение ребятами владеет, и зло меня тут взяло. Неужели я настолько слаб духом, что победить самого себя не сумею? — Костров тряхнул головой, прядка черных волос упала на лоб. Вера стояла в дверях. Горелов подумал, что она уже не однажды слышала этот рассказ и все же не может отойти, раз уж муж снова заговорил о незабываемом.
— Ребят бы, мать, шла укладывать, — ласково посоветовал Костров, но она не двинулась. — Самое главное, Алеша, и самое трудное для человека — это победить самого себя.
— Я уже слышал эти слова, — сказал Горелов, вдруг вспомнив Соболевку, свой первый день жизни на аэродроме.
— От кого же? — заинтересовался Костров.
— От своего товарища и соседа по комнате. Он тоже говорил об этом. А вот победить себя не смог. Ушел на ночные полеты больным и разбился.
Костров задумался.
— Бывает, конечно, и так, — протянул он. — Все бывает... А вот наши ребята себя победили. И я победил. Собрал их всех и говорю: товарищи, считаю открытым наше небольшое собрание. Повестка дня: "Клянусь с честью выполнить задание партии и Родины". И продолжаю свое выступление в таком примерно духе: "Сейчас каждый из нас мечтает о полете. Но корабль космический один, кресло в нем пилотское одно, и полет рассчитан тоже на один виток. Все ясно как божий день. Следовательно, полетит кто-то из нас один, остальные останутся на земле. Полетит тот, кому прикажет ЦК... Так вот что, товарищи. Не буду цитировать отрывки из бессмертной поэмы Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре" о рыцарской дружбе и верности. Мы — советские летчики, первые космонавты. И потому должны с самым горячим сердцем проводить в космос того, кому будет поручено выполнить это задание". Когда окончил свою речь, гляжу, у ребят глаза разгорелись. Стали выступать один другого горячее. Помню очень ясно, Юра Гагарин говорил: "Вся моя жизнь до последней капли крови принадлежит партии и Родине. И если этот полет будет доверен любому моему товарищу, я буду гордиться им так, словно я сам нахожусь на его месте". Взволнованно говорил, хорошо. А вскоре стало известно решение Государственной комиссии. Ему, Юре, приказано было быть первым космонавтом Вселенной...