Он имел основания для сомнений, слишком разным было у них все до сих пор — среда, возможности, условия существования, вся жизнь, наконец. Она знала языки и читала книги, о которых он понятия не имел, и она была сведуща во многом, о чем он знал лишь понаслышке или вовсе не знал, ее изо дня в день окружали люди, с которыми он не мог знаться по той простой причине, что у каждого из нас свои пути-дороги.
Иногда Аня везла его к своим друзьям. Большинство из них были образованными состоятельными людьми, радушными, хлебосольными и гостеприимными, однако Ключников чувствовал себя у них неуютно.
Что он мог сказать им — он, который слыхом не слыхивал малой доли того, о чем они говорили? Он видел, что Ане интересно с ними, ее занимали их мысли, суждения, веселили их шутки, она была в своем кругу и чувствовала себя там непринужденно и легко, как рыба в воде, тогда как он ощущал себя чужаком. Впрочем, он и был чужаком. И чем дальше, тем сильнее зрела и копилась в нем неприязнь.
По правде сказать, они не помышляли обидеть кого-то. Разговоры и споры, которые они вели, поглощали их целиком, но Ключникову нередко мнились скрытая насмешка или подвох, он долго потом испытывал досаду, будто опростоволосился или угодил в конфуз. Их разговоры, шутки, споры, застолья, посиделки, даже их богатые библиотеки вызывали у него злость.
Разумеется, он не мог вступить с ними в спор, а тем более что-нибудь доказать или опровергнуть, и потому его подмывало грохнуть кулаком по столу, чтобы заткнуть им рты. Не говоря уже о том, что он изревновался весь, что было не мудрено: кому по нраву, если женщина с тобой лишь телом, а душой на стороне?
Ключников долго терпел, но не выдержал, упрекнул ее, обуреваемый досадой, Аня удивилась, глаза ее округлились.
— Ты ревнуешь?! — она смотрела на него с веселым недоумением, как бы не в силах уразуметь, чего он хочет.
Аня была своенравна и быстра на язык и не задумывалась, что ответить и как поступить; она не выносила малейших посягательств на свою свободу и тотчас давала отповедь, нередко с перехлестом, чтобы не повадно было; язык у нее был, как бритва, за словом в карман она никогда не лезла.
Это было необъяснимо. Где, когда эта молодая женщина приобрела свободу, не свойственную большинству людей, кто наделил ее такой независимостью и как жила она, неподвластная никому, как уживалась с нашим кромешным существованием?
Спустя время Ключников понял, что привязан к ней. Это было похоже на серьезную болезнь: лекарства бессильны — ни избавиться, ни излечиться. Чем дальше, тем сильнее она привязывала его к себе, он удрученно думал о том, какую власть она взяла над ним. Случилось это само собой, Аня не прилагала никаких усилий, иногда он испытывал к ней ненависть за свой плен, но поднять бунт, освободиться не мог и не хотел.