— Я понимаю, кто ты… И Дима, хотя и косвенно, намекнул на гимнастерку.
— И как это понимать?
— А так, что во всем на меня можешь рассчитывать. А о чем догадываюсь — молчок.
— Димка все-таки болтун, — с грустью ответил Девятаев. — А за поддержку — спасибо, — и оба Михаила пожали руки друг другу.
И вот Сердюков сорвался. Вернуть «блудного сына» взялся Емец.
— Ты, Митька, дурь из башки выбрось. Сам по себе не проживешь, это тебе понятно. Новые «дружки» продадут тебя за эту же картошку.
К разговору прислушался Девятаев. Надо было удержать паренька от падения, он не понимал, куда может докатиться, попав на «картофельную стезю».
И любой поступок гнусный
Совершу за пищу я…
— Пропадешь ты, Дима, не за понюх табаку.
— Еще неизвестно, кто раньше пропадет. Стоит мне только словечко сказать, — Сердюков озлобленным зверенышем сверкнул злыми глазами на своих недавних старших товарищей.
— И что это за словечко?
— Летчик, — насупившись, выдавил Дима.
Это словно ошпарило. Девятаев моргнул Емецу: позови наших. А сам, сдерживая гнев, как мог, равнодушнее сказал:
— А я думал про что-то серьезное… Ну, допустим, скажешь, если язык повернется. И станешь предателем. Тебе от этого легче будет? Ты знаешь, как у нас с предателями поступают? — Михаил осторожно положил руку ему на плечо: — Значит, напрасно я считал тебя товарищем. Эх, Дима, Дима… Неужели картошка тебе дороже друзей?
— Так я же ее и для вас…
Он хотел подняться и, видимо, отойти, что-то раздумывая, но подоспел Немченко и прицелился кулаком:
— Ты, сволочуга, понимаешь, что говоришь?
— Башкой в уборную его — вот и весь сказ, — добавил Курносый.
— Да, до утра такую гниду в живых оставлять нельзя, — согласился Корж.
Сердюков обмяк, в нем не осталось и тени от той спесивости, которая проступала минуту назад. Он знал цену словам, весомость приговора, если точку поставил Корж. Всхлипнув, замолил о пощаде…
И лишь только потому, что его судьбу лучше других знал Девятаев, что и в Заксенхаузене и до сих пор здесь Дима держался прочно и надежно, Михаил попросил товарищей:
— Может, образумится парень…
— Смотри, сопляк-недоносок, — Соколов рванул Сердюкова за ухо. — Вмиг придавим.
Выдержка, выдержка, еще раз выдержка — вот что нужно было тем, кого спаяла мысль о побеге. Но порой сдавали нервы не только у молодых, как Дима, чуть было не срывались и другие.
В конце января, когда Девятаев начал отсчитывать седьмой месяц пленной жизни, над Узедомом взвились дьявольские ветры, день и ночь сыпавшие назойливым липучим снегом. Под густыми, тяжелыми облаками притих аэродром. Лишь иногда на дежурных машинах механики прогревали моторы. Но в небо не уходил ни один самолет.