Вытянув ладонь, оттопырив указательный и большой пальцы, я громко сказал:
— Пиф-паф! Ты убит, парень. Падай. Обещаю снять скальп, когда ты уже станешь трупом…
Убегал он, по-бабьи поднимая руки в варежках и чуть ли не цепляя одну коленку о другую…
Ефим застегнул кожаный реглан наглухо до подбородка и надвинул картуз.
— Кроме денег, что еще?
— Два человека, — сказал я. — Поскреби по сусекам ваших компьютеров.
Шлайн нашарил в кармане спичечный коробок. Я написал на нем имена азериков и попросил:
— Пожалуйста, если что найдется, снабди одновременно с деньгами.
— Деньги передам завтра, — сказал Шлайн. — Приедешь в музыкальную лавку. В одиннадцать утра. С твоими кавказскими человеками — как получится. Сам понимаешь, бакинские они или какой-нибудь другой принадлежности, твои два фейхтвангера могли и не попасть в электронный загон…
Странно, что вторая просьба не показалась Ефиму обременительной при его нынешней занятости. С чего бы такая покладистость? Усовестился, что перед этим разорался из-за денег? Дикое предположение…
Когда, наконец, я нырнул под одеяло, часы показывали два ночи. А сон ушел.
Я открыл туристский путеводитель: «Рекомендуем свернуть направо с полукружия шоссейной дороги между Кейла-Йоа и Клоога и осмотреть полуостров Лохусалу — известное дачное место. Среди поросшей сосняком и усеянной валунами местности стоят дачи многих композиторов, поэтому дачный поселок Лохусалу (Роща в ложбине) называют иногда ещё Хелисалу (Роща звуков)…»
Композитор-народник, которого местные жители уважительно и запросто величают «наш Пантагрюэлич», — просилось дописать в текст — в одной из таких дач устраивает морские бои. Там же он встречается с близкими и друзьями. Великий человек делится с ними творческими задумками. Сколько наркотиков, например, перекачать из пункта А в пункт Б на подводной лодке «Икс-пять» в следующие десять, как принято говорить в деловых кругах, банковских дней?
Я вполне допускал, что на этой даче Ге-Пе выслушивает сейчас сокровенные задумки Чико Тургенева. Чаяния классика подрывного искусства ему понятны, а потому страшны. Ведь Чико берется устроить не просто взрыв. Он получил шанс провести публичную казнь известного человека и, как следствие такой казни, обрести новую славу. И обеспечить новые расценки на свои услуги.
Тургенев жаждет фейерверка. Пантагрюэлевич — тиши и благодати. Вот из этого противоречия и рождался уже мой шанс.
Встав под горячий душ, чтобы утихомирить не желающую спать плоть, я попытался представить идиллическую картину: в просвечивающем пеньюаре Марина склоняется над кроваткой дочурки, а я, призывно застряв в двери между спальней и детской, спрашиваю нетерпеливо: «Ну, что, заснула?»