Вот видите, Иван Петрович. Их поддерживают, им помогают. И вам помогут.
А про то, что он уже говорит со студсоветом, Смирнов умолчал не по коварству, а потому что искренне уверен: я узнаю о каждом его шаге заранее. Господа офицеры изобретательны, злонамеренны и всевидящи.
— Оооох, — громко вздыхает Смирнов, потом ругается на своем восточно-славянском, как будто кто-то еще не выучил основные понятия. — Кого мы растим, спрашивается? Там громче всех радуется этой их жалобе знаете кто? Нет, не Копты. Альгуэра, морановский любимчик. И какое там неловко? Блядь малолетняя.
Что есть, то есть. И вчера он тоже впереди всех… Интересно только, в чем дело.
— Иван Петрович, я вам тут отправлю кое-какие материалы к статье о состоянии специализированного образования, которую я потихоньку пишу. Посмотрите на досуге. Мне будут интересны ваши замечания.
* * *
Камеру студсовет так и не нашел. Хуже того, помещение театра, где ночью заседали с Васкесом, студенты назначили своим новым штабом. Символично: после переворота победившие обычно занимают дворцы побежденных, а не свои явочные квартиры. Что ж, пусть. Меньше возни. Но надо будет их потом огорошить.
Когда Левинсон перещелкнул в очередной раз на камеру в театре, он так удивился, что даже не сразу взял гарнитуру. В штабе бурлил скандал. Действующие лица: Смирнов, Альгуэра нехорошего поведения и Эти Копты. Сам по себе состав, не располагающий к бурным выяснениям отношений. Альгуэра наушник, а Копты сначала поплачут в одну подушку на двоих, а потом втихаря напакостят, но на открытый конфликт не пойдут никогда.
Нельзя сказать, что они шумели или кричали. Они скорее тюкали, как два аиста, клювами, наперебой. Террановец, красный и надутый — без пяти минут отек Квинке, это что надо делать с пятикурсником, чтобы он пришел в подобный вид? — стоит рядом, держится за спинку стула. Аисты клюют человечину.
Только головы ходят, как у нефтедобывающих установок.
— Мы думали…
— Иван Петрович…
— Мы думали, что вы хороший человек.
— Что вы защищаете, кого можете.
— Что у вас совесть есть.
— А вы…
— Как вы вообще могли?
— Вы же знаете, что с ними…
— Что с нами…
— Делали.
— Вы же от этого своих защищали.
— Как же вы можете?
— Если бы к вам женщину привели…
— Жертву изнасилования…
— Многократного.
— И она бы радовалась, что ее больше не будут…
— Не обидят…
— Пусть это и был ее муж.
— Вы бы ей тоже про верность говорили?
Так. Понятно, ясно и очевидно. Совесть наша Смирнов воспринял молчание как знак одобрения и первым делом взялся за моральный облик студента Альгуэры. И прочел ему нотацию — надо думать, публичную, при всем студсовете, он у нас кретин или негодяй, интересно уже? или все-таки саботажник? — о верности. Потому что совесть наша истеричная Смирнов суждения выносит в первую долю секунды, быстрее чем японский боец рубит мечом. А объясняет он потом — под девизом факультета «все вслух, все понятно», — эти свои уже вынесенные и непоколебимые высокоморальные суждения.