— Доброй ночи, Калым, — поприветствовал прибывшего Лебедь, практически не раскрывая рта.
— Здравствуй, Лебедь, — ответил гость, не иначе как с помощью некоего скрытого внутри грудной клетки устройства.
— Можем поговорить в машине. Я сам за рулем, без водителя.
— Хорошо.
Они уселись в машину. Лимузин отъехал в сторону аэровокзала, замигал «аварийкой» и остановился, прижавшись к сугробу.
— Как Эмираты, Калым? Загара не вижу, но, в отличие от меня, ты наверняка обходишься без солярия…
— Это точно. Я там уже пять лет. Хороший бизнес, хорошая жизнь. Только летом жарко. Тогда уезжаю в Ниццу. Что случилось?
— Есть дело. Очень деликатное дело, Калым, — почти не разжимая губ, произнес Лебедь. Посторонних рядом не было, машина дважды в день проверялась на «жучки», но по какой-то давней и въевшейся в кровь привычке они говорили очень тихо.
— Понятно.
— Это важно для меня, Калым.
— За каким-нибудь порожняком ты бы не стал меня искать и встречать у трапа. Говори.
— В Москве ты как рыба в воде, Калым… Ты был диспетчером, ты все знаешь…
— Хватит ластами бить. Говори.
Лебедь вздохнул. Было видно, что у него язык не поворачивается сказать то, что он собирался. Но он все же сказал.
— Был в Москве такой Еж. Слыхал?
Калым вместо ответа почесал одним пальцем аккуратную лысинку на темени. За такие вопросы отрезают язык. Но Лебедь знал, какие он задает вопросы и кому. И если все-таки задает…
— Я с ним работал, — произнес Калым не иначе как внутренним голосом, поскольку рот его оставался неподвижен. — А дальше что?
— В 2008 он пропал. Знаешь?
— Ну, допустим… Хотя в восьмом я уже соскочил с этой темы.
— Мне надо знать, что с ним случилось. Профсоюз должен быть в курсе…
— Ты же из другого профсоюза. А за такое любопытство могут голову свинцовой печатью запечатать… Причем и тебе, и мне…
— Знаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Мне надо знать, кто его на заказ вызвал.
— Никто тебе этого не скажет.
— Знаю. А тебе скажут?
Наступила долгая пауза.
— Зачем тебе это нужно? — первым нарушил молчание Калым.
— Тебе скажут, Калым?
Тот пожал плечами.
— Пятьдесят на пятьдесят. Могут и сказать. Не важно.
— Когда нас в 93-м на «красную» зону в Энгельс бросили, тогда все было не важно, Калым, — сказал Лебедь. — Отморозков тех сифилисных помнишь еще, которых в «хату» к нам понагоняли? Вот то-то и оно. И петля тогда казалась слаще жизни. Это ты помнишь, Калым? Но мы не высчитывали, что важно, а что нет. Просто держались один другого, это было важней всего. И выжили. Так?
Калым подумал и кивнул.
— И неплохо живем, правда? Тогда мы и подумать не могли, что будем так жить…