– Папочка, тебе не кажется, что ты зашел слишком далеко?
– В смысле? – усмехнулся Андрей.
– Во всех смыслах. Но в данный момент – на мою территорию.
– Скажите пожалуйста, как мы разговаривать-то научились! «На мою территорию»! Куда хочу, туда и иду. И что теперь? Драться будешь, защищая эту свою территорию? Или ты забыла кое о чем?
– Я ничего не забыла. – Глаза Вики сузились. – И не забуду, будь уверен.
– Уже страшно! – продолжал кривляться папуля.
– Э-э-э, Андрей, – я решила все же вмешаться, – я, конечно, не совсем в курсе ваших внутрисемейных дел, но, насколько я поняла, меня пригласили сюда помочь со свадебным платьем?
– Да.
– Но ведь это означает постоянные переодевания, примерки… Вы что, собираетесь присутствовать при этом?
– Еще чего не хватало! – фыркнул Голубовский и, снисходительно посмотрев на дочь, повернулся, чтобы уйти.
Но по грациозности он стоял, видимо, в одном ряду с бульдозером, носорогом и пьяным в стельку королевским пингвином. Поскольку умудрился опрокинуть изящный журнальный столик, стоявший у стены.
Столик от неожиданности икнул и быстренько забросал себя газетами и журналами, надеясь, что кучу мусора оставят в покое. Однако Андрей, прошипев что-то явно нелитературное, рывком поднял нервный предмет меблировки и нахлобучил ему на голову кипу наспех собранной прессы. После чего оставил нас в покое, пообещав вернуться через два часа.
Заскрежетал ключ в замке… звук удаляющихся шагов… и наконец тишина. Вика еще с минуту прислушивалась к происходящему в коридоре, затем она подтянула к двери кресло и перекрыла им доступ в комнату. После чего девушка обессиленно опустилась в это же кресло, жалобно посмотрела на меня и…
Стыдно тебе должно быть, Анна Лощинина! Ты же сильная, находчивая, уверенная в себе женщина, тебе удавалось справляться с самыми безнадежными ситуациями, что же ты прижала к себе эту измученную девчонку и рыдаешь вместе с ней, захлебываясь слезами? Вы должны сейчас лихорадочно обсуждать планы побега, отрабатывать различные версии, досадливо посматривая при этом на часы.
А вот не получилось. Во всяком случае, сразу. Боль потери, отчаяние безысходности, горечь предательства – все это разрывало душу Сашиной дочери на части, требовало выхода, а выплакаться до сих пор ей было некому. Приходилось держаться, не показывая вида, не унижаться. Милая моя девочка, как же рано на тебя все это обрушилось!
В общем, минут сорок из отпущенных нам двух часов мы потеряли. Или приобрели? Кто знает…
Затем Вика, прерывая свою речь судорожными вздохами, рассказала мне о том, что я уже и так знала.