Дарина утробно зарычала:
— Если она пострадала, если хоть один волос упал с ее головы, и ты, и твой маг за это поплатитесь!
— Жива-здорова твоя воспитанница, — грустно ответил Михай. — Мы вовремя вернулись, еще до того, как она задыхаться начала. Хорошо еще в сарае лопаты нашлись.
— А чего ж ваш землерой свое заклятие назад не повернул?
— Я в магических делах не силен, я воин, а не…
— Не царедворец, — глумливо закончила тираду вовкудлака Дарина. — Ты уже об этом говорил. Отпусти девочку, по-хорошему прошу.
— Не выйдет.
— Почему? Твое слово сейчас главное.
— Потому что есть еще маги и вещуны, а господарь при последнем издыхании, и неизвестно, смогут ли его к жизни вернуть.
— Допусти меня к ней — поговорить.
— Не могу. До суда она не должна ни с кем видеться. Потому что есть законы. Не мною те законы писаны, не мне их и преступать.
Глаза домны стали пустыми и безжизненными.
— Если ты, Михай Димитру, не поможешь мне, я разорву вассальную клятву, и мне плевать, к каким последствиям это приведет.
— Ты не можешь.
— После смерти отца я номинальная глава клана, так что, Михай, хорошенько подумай, прежде чем супротив идти.
Она резко встала, оправив на бедрах перевязь, и пошла к выходу.
— Куда ты? — Голос боярина Димитру был жалок.
— Подальше отсюда!
Хлопнула дверь. За столом в уголке осталась сидеть одинокая сгорбленная фигура.
Как гласит старинная рутенская пословица: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся». Ну суму-то у меня отобрали, прежде чем в кутузку упечь, а тюрьма вот она, во всей красе — сырой каменный мешок с окованной дверцей. Три шага прямо, два шага налево, поворот — и опять три да два. Благодать, ёжкин кот! И развлечений хоть залейся. Хочешь — шагами узилище меряй, хочешь — валяйся на соломенной подстилке в уголке, а хочешь — вообще спи, сил перед очередной проходкой набирайся. Ну можно еще прислониться лицом к зарешеченному дверному окошку и, скосив глаза, увидать копоть на стенах коридора и краешек алебарды стражника.
— Служивый, — жалобно тянула я, просунув сквозь прутья решетки кончик носа. — А кормить заключенных у вас принято?
— Разговорчики! — прикрикнул охранник, судя по голосу, дядька в летах.
— Конечно, разговорчики, — радостно подхватила я беседу. — А иначе ты б услыхал, как у меня в животе бурчит. А чего у нас сегодня на «пожевать» намечено или правду люди сказывают, что хлеб да вода — тюремная еда?
Охранник молчал. Подумаешь, какая цаца! Не очень-то и хотелось. Все равно ему с поста никуда не деться, так что если не собеседник, то уж слушатель постоянный у меня имеется.