– Чего говорить, дети тут живут, больные. Лечат их, кормят, одевают. Санитарки за ними смотрят, за теми, кто ходить не может, остальные сами, кое-как… Все, чего тебе еще надо? – неожиданно разозлился мужик.
– Про Логинову расскажи. Какой у нее диагноз был, что ей аборт прописали, – напомнил Максим.
– А то ты не знаешь – какой, – хихикнул мужик, но тут же осекся:
– Не надо, я понял, понял, – забормотал он и приподнялся на цыпочки, задрал подбородок, чтобы не задохнуться. Максим ослабил хватку, но мужика не отпустил, держал его за горло на вытянутой руке.
– Догадываюсь. Ей десять лет было. Десять лет всего! Ты, вообще, тварь, соображаешь, чем это пахнет? Нет, я тебя не крысам скормлю, я тебя рядом с детьми закопаю, живьем. Могилу сам себе выроешь, я тебе туда улечься помогу, и землицей сверху прикрою, – картина для мужика нарисовалась грустная. И, что особенно неприятно, готовая вот-вот стать реальностью. Шансы свои он взвесил и расстановку сил оценил верно. И заговорил, брызгая слюной и постоянно облизывая губы, не врал, не сочинял на ходу, просто описывал весь ад, происходивший здесь на его глазах изо дня в день.
Детей привозили сюда умирать. Брошенные родителями, сироты и оставшиеся без попечения олигофрены и ДЦП-шники – койко-место занимали недолго. За те восемь лет, что он здесь дворником, а по совместительству еще и сторожем проработал, в интернате умерло больше сорока человек. Всего в детдоме находилось около семидесяти детей в возрасте от четырех до восемнадцати лет, и среди них было много лежачих. На протяжении нескольких лет они периодически умирали. Ни одна смерть не фиксировалась, никто не тревожился. Первая, вторая, третья, четвертая… Потом шестая. Потом седьмая. Восьмая. Девятая. Никто по-прежнему не обеспокоился. Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая. Тринадцатая. Всем все по барабану… Четырнадцатый мертвый ребенок. Пятнадцатый. Шестнадцатый. Семнадцатый… Всем традиционно по хрен. Восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый, двадцать первый, двадцать второй… И тут кто-то говорит» «Эй… кажись, у нас дети умирают! Надо бы проверить…» Опять же – зачем?
– Сколько? Около семидесяти? – переспросил Максим. – И где они все? Я никого не видел, ни одного человека…
– В помещении сидят, их Марина Владимировна не разрешает на улицу выпускать, чтобы не пачкались. Они же не соображают, лезут во всякую дрянь, кто за ними следить-то будет… – Мужик понял, что снова ляпнул лишнее, и примолк.
– Дальше, – сказал Максим.
Директор интерната – Боброва Марина Владимировна – заботилась о сохранности вверенного ей имущества. Так, по ее приказу из комнат убрали кровати – чтобы инвалиды не портили мебель. Детям стелили на полу простыни и укладывали спать вповалку, как животных в хлеву. Игрушки детям не полагались по той же причине.