Тогда молодой человек ответил решительно:
— Я хочу, чтобы мы перебрались из этого дома в город и жили там. Не годится нам попрежнему жить в деревне, словно батракам. Мы могли бы уехать и оставить здесь дядю, и его жену, и двоюродного брата, и жить в безопасности за городскими воротами.
Ван-Лун засмеялся жестким и коротким смехом и отверг желание сына, как ничтожное и не заслуживающее внимания.
— Это мой дом, — сказал он твердо, садясь за стол и придвигая к себе трубку. — Живи здесь или убирайся отсюда! Это мой дом и моя земля. И если бы не земля, то мы голодали бы, как голодают другие, и ты не разгуливал бы в чистом платье, бездельничая, как ученый. Хорошая земля помогла тебе сделаться кое-чем получше крестьянского сына.
И Ван-Лун поднялся с места и, громко топая, стал расхаживать по комнате, и плевал на пол, и вел себя грубо, как крестьянин, потому что хотя, с одной стороны, он торжествовал, видя изнеженность сына, зато, с другой стороны, презирал его, несмотря на то, что втайне гордился сыном, и гордился именно потому, что никто, глядя на его сына, не догадался бы, что только одно поколение отделяет его от земли.
Но старший сын все еще не сдавался. Он ходил по пятам за отцом и говорил:
— Есть старый большой дом Хуанов. Передний двор битком набит простым народом, но внутренние дворы заперты и пусты. Мы могли бы снять их и мирно жить там. И ты с младшим братом ходил бы оттуда в поле, и меня не злил бы этот пес, двоюродный брат.
Он убеждал отца, и слезы выступили у него на глазах, он размазал их по щекам и прибавил:
— Что же, я стараюсь быть хорошим сыном: не играю в кости и не курю опиума, доволен женой, которую ты дал мне, и прошу немногого, — вот и все.
Неизвестно, могли ли одни только слезы растрогать Ван-Луна или нет, но его взволновали слова: «большой дом Хуанов».
Ван-Лун не мог забыть, как он когда-то смиренно входил в большой дом и стоял, робея в присутствии тех, кто был там, боялся даже привратника, и это на всю жизнь осталось у него позорным воспоминанием. Всю свою жизнь он чувствовал, что в глазах людей он ниже тех, которые живут в городе, а когда он стоял перед старой госпожой в большом доме, это чувство унижения было всего сильней. И когда сын сказал: «Мы могли бы жить в большом доме», в мозгу у него сверкнула мысль, и он словно увидел все это перед своими глазами: «Я мог бы сидеть в кресле, где сидела старуха и приказывала мне подойти, словно рабу, — теперь я сам мог бы сидеть в нем и приказывать другим». И он подумал и снова сказал себе: «Это я могу сделать, если захочу».