— Господин подполковник… я… пришла просить вас…
— Готов, готов служить… Прошу садиться, — показывая на простую табуретку, растерявшись, сказал Зарницкий.
— Разумеется, наши отношения теперь не могут быть прежними?
— Да. Верно-с, теперь не то, как можно!
— Но я надеюсь, по-прежнему вы останетесь мне другом.
— Другом это можно-с, с радостью! Потому вы чудная женщина, чудная! — немного оправившись, ответил Пётр Петрович.
— Спасибо вам, господин подполковник! Я прошу вас, Пётр Петрович, никому не открывать, что я женщина.
— Как же это?
— Вы добрый, честный! Смотрите на меня по-прежнему как на вашего подчинённого…
— Этого, к сожалению, я не могу: прежде я почитал вас за юношу, а теперь…
— И теперь смотрите на меня как на юнкера.
— Удивительная вы женщина! Позвольте узнать ваше имя.
— Звать меня Надежда Андреевна, а фамилию вы знаете: я не меняла её. Итак, Пётр Петрович, при других вы будете обращаться со мною по-прежнему.
— Трудненько, барынька, трудненько.
— Прошу вас, мой добрый! Ведь вы не скажете, что я женщина, никому не скажете?
— Не скажу-с.
— И виду не подадите?
— Вы того желаете — я повинуюсь.
— Спасибо вам, мой дорогой, спасибо! Я… Я многим вам обязана, многим!
Дурова с чувством пожала своей нежной, маленькой ручкой большую, мускулистую руку подполковника.
— Только странно, как это вы в казаках-то очутились?
— Я, Пётр Петрович, как-нибудь вам всё подробно расскажу.
— Очень рад буду вас послушать… Знаете ли, Надежда Андреевна, я и теперь не могу прийти в себя от удивления… в нашем полку женщина-воин, она сражается, да как ещё, любому герою не уступит!.. Храбрость необычайная.
— Вы преувеличиваете, господин подполковник, — скромно заметила Зарницкому кавалерист-девица.
— Нисколько, нисколько… О вашей храбрости говорят все солдаты… Вы чудная, необыкновенная женщина; я готов это сказать хоть целому миру! — с чувством проговорил Зарницкий, провожая Дурову из своего барака.