Один из «орангутангов», поймав едва заметный кивок командира, нажал на спуск шокера. Затем на его лице появилось озадаченное выражение, и он нажал на спуск еще раз. Он взглянул на предохранитель, двинув его вниз большим пальцем для пущей уверенности, но оружие упорно отказывалось срабатывать. Парень со снисходительной улыбкой наблюдал за его усилиями, затем повернулся к третьему костюмированному.
— Утихомирь своего вояку, — лениво процедил он. — Его пушка все равно не сработает. Вы меня сюда зачем привезли? Поговорить, что ли? Вот и пошли к твоему шефу, да побыстрей. У меня сегодня еще дел до крыши.
Растерянный костюмированный оглянулся на выбравшегося из машины майора. Тот пожал плечами и отвернулся. Я, мол, его привез, а дальше ваше дело.
— Иди… — командир поперхнулся. — Идите за мной… — он опять поперхнулся. — П… пожалуйста.
Орангутанги растерянно переглянулись между собой. За то время, что они здесь работали – а работали они давно – их шеф не снизошел до обращения на «вы» даже к замминистра, арестованному, разумеется. А уж слово «пожалуйста» от него вряд ли слышала даже родная мать в детстве.
Парень поощряюще улыбнулся орангутанговому начальству и хлопнул его по плечу.
— Веди давай, кнопарь, — язвительно хмыкнул он. — Пожалуйста…
Аверенко сидел в крутящемся кресле спиной к двери, рассматривая великолепный вид на осенний парк, открывавшийся у него из окна. Сейчас он намеревался прибегнуть к методу, изобретенному им еще в бытность сопливым лейтенантом. В соответствии с ним прежде всего допрашиваемого следовало подержать в напряженном ожидании несколько минут, чтобы у того начали сдавать нервы. Генерал-полковник наслаждался тем, как арестант переминается с ноги на ногу, покашливает, неуверенно озирает кабинет, в общем, киснет в томительном ожидании. Когда Аверенко минут через пять-десять все-таки разворачивался и начинал допрос, многие, что повпечатлительнее, уже созревали до стадии чистосердечного признания.
Но сегодня обычная процедура дала сбой.
Аверенко подозревал, что что-то неладно с нынешним делом. Привычный порядок пошел прахом. Ему приказали не пропускать задержанного через обычные для ареста процедуры – установление личности, обыск, определение в камеру и прочее – а привести на допрос сразу, как только доставят в изолятор. Или принести, если охране придется его нейтрализовать. Да и Шварцман крайне редко проявлял личный интерес к арестованным. Но генерал, не отличаясь сообразительностью, не любил размышлять на абстрактные темы. Ему приказали – и он выполняет, как бы ни толкали его под локоть посторонние, включая вконец оборзевших общаков.