Собака вдруг залаяла. Поперек тропинки встала белая корова семейства Дюпре. Эта громадина бродила, где ей хотелось, потому что ни Анетта, ни Амеде не давали себе труда ее привязать. Мари-Эрмин остановилась, пораженная величиной животного.
— Не шевелись! — послышался откуда-то женский голос. — Прошу тебя, стой на месте!
Девочка узнала хрустальный тембр сестры Марии Магдалины. Молодая хрупкая монахиня, одетая в черное платье своей конгрегации, бежала к ней со всех ног. Она схватила малышку и прижала ее к сердцу.
— Мой маленький ангел! Как я испугалась! Почему ты убежала из дома нянюшки? И это во второй раз! Тебя ведь тогда отругали, но ты взялась за свое!
— Симон плохой, он меня щипал, — пояснила Мари-Эрмин. — А Бетти плакала.
— Но ведь нельзя же убегать из дома каждый раз, когда Симон тебя ущипнет или потянет за волосы! — ласково выговаривала девочке молодая монахиня, целуя ее в лобик. — Нужно было подо-ждать, пока я не приду. Счастье, что я увидела тебя с крыльца, а потом услышала, как лает Жок. У тебя быстрые ножки, плутовка!
Мари-Эрмин обняла монахиню за шею. Та, увидев неподалеку пенек, подошла к нему и села, устроив девочку у себя на коленях. Корова побрела прочь.
— Сокровище мое, помнишь, что я тебе говорила в воскресенье вечером, после мессы?
— Да! Что ты станешь моей мамочкой!
Сестра Мария Магдалина дрожала от волнения. Уже много месяцев она вела переписку со своими родителями и церковными властями. Решение было принято: в начале 1919 года молодая женщина вернется к мирской жизни. Семья ее была на седьмом небе от счастья.
— Я стану твоей официальной опекуншей, — сказала она девочке, которая следила глазами за полетом голубя. — И до совершеннолетия ты будешь моей доченькой. «Опекунша», «совершеннолетие» — такие сложные слова, правда? Не будем обращать на них внимание, главное — мы будем вместе. И никто нас не разлучит.
Мари-Эрмин звонко расцеловала монахиню в обе щеки. Она любила ее всей своей детской душой. От сестры Марии Магдалины девочка не видела ничего, кроме любви и ласки. Вот уже три года та заменяла ей мать.
Решение нарушить монашеский обет созрело годом ранее, когда Симон Маруа начал звать Элизабет мамой с радостной настойчивостью ребенка, недавно открывшего для себя возможность изъясняться словами. Мари-Эрмин стала за ним повторять, но нянюшка ее остановила:
— Увы, я не твоя мама!
Тем же вечером, услышав адресованные ей эти два слога, сестра Мария Магдалина заставила себя сказать:
— Тебе нельзя называть меня мамой.
На ее взгляд, это было очень жестоко. Столь прочные узы связывали монахиню с Мари-Эрмин, что она уже не могла себе представить жизни без этого ребенка. При одной мысли об этом она покрывалась холодным потом. Ради того чтобы не расставаться с ней, двумя годами ранее молодая монахиня не колеблясь написала фальшивую записку, подделав почерк так, чтобы было похоже, будто ее написал тот же человек, что и ту, первую, найденную в чепчике Мари-Эрмин. Но эта ложь тяжким грузом легла на сердце. Она даже исповедовалась в этом грехе кюре. Отец Бордеро, естественно, тайну исповеди сохранил, но впредь запретил совершать недостойные ее сана поступки. И вот, сохранив глубокую веру в Бога, сестра Мария Магдалина вознамерилась со спокойной совестью отказаться от принятых обетов. Одна только мать-настоятельница знала о ее намерениях.