Анна прилегла на кровать рядом с Ингой, уткнулась лицом в одеяло и затихла. Но ее подняли, оттащили от сестры и куда-то поволокли. Оказалось, в кухню — там устроили нечто вроде импровизированного кабинета следователя. Допрашивали ее первой, невзирая на боль и плохое самочувствие. Про киллера она не сказала ни слова. Она вообще говорила очень мало. Ее рассказ по предельной краткости мог бы войти в Книгу Гиннесса: сестра пригласила на день рождения ребенка, она приехала и обнаружила, что та мертва.
— Простите, — жалобно прибавила Анна, — у меня страшно болит голова.
Но сжалиться, кажется, над ней не собирались — у них было так много вопросов.
— Какого пола ребенок?
— Не знаю.
— Когда вы в последний раз разговаривали с сестрой?
— Давно.
— Вы были в ссоре?
— Нет.
— Какие отношения у вас были до вашего отъезда в Лесозаводск?
— Хорошие.
— Почему вы уехали?
— Нашлась работа.
— Где вы работаете?
— В заводской столовой.
— Кем?
— Поваром.
— А разве здесь нельзя было устроиться поваром?
— Не получилось.
Их вопросы все не кончались — ее краткие ответы вызывали лишь раздражение. Ей ну ни капельки не сочувствовали и смотрели так, будто это она убила сестру. И все равно про киллера она им ничего не сказала. В конце концов ее оставили в покое. Но в комнату, к Инге, не пустили. Там работает группа, объяснили ей и приткнули к стенке в коридоре. Все остальные гости тоже теперь находились здесь. Было очень тесно и душно и сидеть не на чем, а стоять совершенно невозможно. Ноги подгибались, голова плыла, болело в груди, и нечем было дышать из-за насморка. Платок промок насквозь, другого взять негде. Но во всем этом все-таки явилось свое преимущество: она так страдала физически, что душевная боль отошла на второй план, и страх перед киллером отошел. Теперь ей хотелось только одного: чтобы поскорее все закончилось, все эти люди ушли и она смогла бы лечь в постель. Время от времени ей становилось так плохо, что на мгновение она теряла сознание — не падала в обморок, но как бы отключалась. И еще ее посещали какие-то бредовые видения. Этот тесный коридор расширялся до размеров огромного зала, пол становился ужасно скользким… Она бродила по залу, осторожно ступая, боясь упасть, обмахивалась газетой, как веером, а за ней по пятам, шаг в шаг ходил ее назойливый попутчик из поезда (она его не видела, только слышала) и канючащим голосом капризного ребенка выпрашивал стакан клюквенного морса. От морса Анна бы и сама не отказалась, так пересохло во рту и в горле. Потом вдруг зал исчезал, и она снова оказывалась в коридоре: люди стояли, прижавшись к стенам, вполголоса разговаривали, только сосед Филипп, художник с безумным взглядом, молчал. Он выглядел так, будто и у него были видения. Анне захотелось подойти, положить голову ему на плечо — вдвоем ведь легче переживать этот бред. Но сил не было, и коридор опять поплыл, поплыл… и кандидат в депутаты их города с плаката в столовой объявил, что Валентина уволена. Анна сползла по стене и вдруг оказалась сидящей на полу в коридоре погибшей сестры. Некоторые тоже сидели на корточках. Потом произошло какое-то движение, перешедшее в легкую суматоху. Их согнали в кухню, опять по очереди стали о чем-то спрашивать — в суть вопросов она уже не могла вникнуть, но, вероятно, все о том же.