Будто прочитав ее мысли, он пробормотал:
— Нужен сон. Но когда я восстановлю силы, то смогу дать тебе это, — он толкнулся в нее все еще полувозбужденной плотью, — и столько крови, сколько ты сможешь выпить.
Ее плоть тут же сжалась вокруг его члена.
На губах Лаклейна заиграла ухмылка.
— Каждую ночь, обещаю тебе.
Поцеловав ее в лоб, он добавил:
— А теперь отдыхай.
— Но солнце скоро взойдет.
— Ты окажешься в нашей постели задолго до первых лучей.
Ее тело было теплым и расслабленным в его руках, но мысли метались в панике. Да, она хотела остаться здесь, в открытом поле, лежа в его объятиях прямо на земле, которую они разворотили за несколько часов секса. Но открытая местность — такая как стоянка или футбольное поле или, Боже упаси, равнина — была для нее смертельной ловушкой. Спать под звездами? Этого следовало избежать любой ценой. Ей было просто необходимо укрытие, огромный навес, пещера или любое другое место, где она смогла бы спрятаться подальше от солнца.
И все же, желание остаться здесь было не менее сильным, противореча ее чувству самосохранения. Инстинкт ликанов, которым он с ней поделился, был прекрасен и почти непреодолим, но существовала одна маленькая проблема.
Она была вампиром.
Он перекатился во сне и прижал ее ближе к себе. Положив на нее колено, он завернул руку вокруг ее головы. Защищая. Укрывая ее своим телом.
Так было лучше. Может, просто сдаться?!
— Моя, — тихо прорычал он. — Скучал по тебе.
Да. Очевидно, она тоже по нему скучала.
Сдайся. Доверься ему. Ее веки медленно закрылись. Ее последней мыслью было — «Никогда не знала дня. Или ночи…»
Лежа на боку в их кровати, Лаклейн ласкал Эмму, проводя пальцами от ее живота до ложбинки между нежными грудями и снова вниз. Он чувствовал, как воздух потрескивает из-за возникающего электричества. После сегодняшней ночи он знал, что это из-за нее.
Лаклейн не понимал, как она все еще могла желать его и почему казалась такой довольной. Он проснулся, мучаясь угрызениями совести за свои действия. Эмма превзошла все его мечты. Она была такой красивой, такой страстной — и он наконец-то сделал ее своей. Снова и снова. Под полной луной она подарила ему невообразимое, ошеломляющее наслаждение — и чувство глубочайшего единения с нею.
Эмма подарила ему все это, а он лишил ее девственности на земле в лесу, вонзившись в ее нежную плоть, словно животное, каким она его считала. Лаклейну казалось… казалось, что он заставил ее кричать от боли.
А затем он варварски оставил метку на ее шее. Эмма никогда не сможет ее увидеть — никто не сможет, лишь ликанам это доступно — или почувствовать, но всю жизнь будет носить его яростное клеймо. И все ликаны, лишь увидев метку, будут знать, что он сходил с ума от страсти по ней. Или же решат, что он вложил в отметину столько силы в качестве явно угрожающего предупреждения другим ликанам. И оба раза будут правы. И все же, несмотря на все это, Эмма казалась довольной им. Протянув руку с мечтательным выражением на лице, она стала поглаживать его щеку, счастливо щебеча.