Но ни одного майского дня и ни одного сентябрьского, о прочих и речи не шло, только летние. Много прекрасных летних дней, солнечных и дождливых, прохладных больше, чем жарких, и это к лучшему, жара здесь переносилась тяжело, воздух из-за влажности становился почти тропическим, а по ночам на центральном проспекте остро пахло горячей полынью и гниющими водорослями, хотя до ближайшего моря больше трехсот километров, да и то — Балтийское, северное, подобных ароматов от него, по идее, не дождешься.
Думал: «Интересно, что будет, когда я проживу все девяносто два дня? В том порядке, в котором они мне достаются, но — все до единого. Все-таки осень?»
Но когда восьмое июля наступило второй раз и по городу снова пошли торжественным маршем детские духовые оркестры — мальчики, девочки, оттопыренные уши, тонкие ножки, яркие цвета, ритм, ослепительный блеск меди, торжество всего самого недолговечного, звука, цвета, дыхания, радости, многообещающей незавершенности форм, — начал понимать, что все не так просто. И времени впереди, возможно, гораздо больше, чем три летних месяца.
Господи, немыслимо. Невероятный подарок. Только бы не вспугнуть.
Потом стали понемногу повторяться и другие даты. Шестое августа поставило рекорд, наступив трижды в течение одной недели. Все три раза по вечерам разражалась совершенно ослепительная, небывалая гроза. Гром уставал грохотать первым и умолкал, потом стихал ветер, прекращался дождь, и только молнии все сверкали и сверкали — почти ежесекундно. Постепенно они утрачивали форму и, строго говоря, переставали быть молниями. Просто темно-сизое небо со светлыми облаками примерно раз в две секунды становилось белым, а облака темно-сизыми — негатив. В эти моменты окружающий мир настолько явственно казался другой планетой, что потом, задним числом, всякий раз удивлялся, что воздух по-прежнему подходил для дыхания.
Но он определенно подходил.
В какой-то момент спохватился: наверное, надо бы отмечать, сколько раз случился каждый из дней. И в каком порядке. Возможно, когда-нибудь впоследствии это поможет понять… Вот интересно, что именно? И зачем?
Неважно. Что-то зачем-нибудь понять.
Тогда еще было не слишком поздно, при желании вполне мог хотя бы приблизительно восстановить причудливый график дат. Но так и не решился, из каких-то дремучих, не поддающихся формулировке опасений.
Подумал: «Надо же, какой я стал суеверный».
С другой стороны, а кто бы не стал.
Самым удивительным казалась даже не вся эта календарная свистопляска, а собственное отношение к ней. Легкость, с которой принял происходящее. И готовность к любой интерпретации событий — сон так сон, бред так бред, явь так явь, лишь бы было. Часто думал: «Ладно, предположим, я вообще уже умер и вся эта катавасия — просто последний взбрык распадающегося сознания. И что с того? Какая разница, как оно на самом деле, если я ощущаю себя таким живым, как никогда прежде. Кроме ощущений все равно ни у кого ничего нет».