– Тебя заказал Леша Дюк, – упрямо повторил Вадим.
Размяв папиросу сухими татуированными пальцами, старый урка уставился в зарешеченное окно. Свались на пахана бетонная балка – он бы чувствовал себя куда лучше. И слова комитетчика, и собственные подозрения подтверждались с пугающей очевидностью…
Тягуче сочилось время, и если бы не изменяемая картинка на полиэкране, можно было бы подумать, что оно остановилось навсегда.
– А почему я должен тебе верить? – задумчиво проскрипел Монах.
– Потому, что я пришел к тебе по доброй воле. Я ведь мог этого и не делать. Я еще с центра за вами ехал, думал, когда остановитесь, выйти и переговорить. Вы зачем-то в переулок заехали, думал вас обогнать… а вы на светофор рванули.
И тут напомнил о себе Бур, во время рассказа Стародубцева не проронивший ни слова:
– А если тебя менты к нам прислали? Ты уж извини, но после всего случившегося мы с паханом имеем право на этот вопрос. Чем ответишь?
– Вот этим, – Вадим раскрыл портфель, поставил на стол ноутбук и щелкнул кнопкой.
Заговорщицки провернулся винчестер, замигали индикаторы, на мониторе проявилась заставка. Вадим деловито защелкал клавиатурой.
– У меня тут все. Вот ваши разговоры в машине, писал через ваши мобильники. Вот вы в Сокольниках, на квартире, писалось через направленный микрофон, – прокомментировал он. – Вот это – уже мой базар с Дюком насчет «беретты». Вот это разговор с сявками, которые пистолет выкрали. А вот это – с Заикой, вчера. Там, Валера, и про тебя, и про твою маму тоже. Предпоследняя запись, послушаешь. Короче, давайте я вам сейчас всю эту музыку поставлю, а сам на крыльце постою. Убегать я не собираюсь, иначе бы по доброй воле не пришел. А вы потом сами скажете – мусорской я или нет.
Вадим простоял на крыльце минут сорок. Из-за неплотно приоткрытой двери он слышал записи переговоров Монаха, Бура и Музыканта, осточертевшие за столько лет голоса Дюка и Заики. Комментировать записи не хотелось – Фомин с Малаховским сами могли сделать нужные выводы.
Когда же он вернулся в офис и взглянул на Монаха, то поразился, насколько же изменилось его лицо. Тяжелые морщины налились сизой и страшной боевой сталью, взгляд глаз гнул в дугу. В какой-то момент Стародубцеву показалось, что этот взгляд может прожечь его насквозь.
– Ну, Леша, ну и дешевка! – вымолвил Фомин, тяжело дыша. – Ну и сука! А я-то, старый дурак такой, думал, что он ко мне с дорогой душой… В гостях принимал, помощь предлагал…
– Да он и тебя, и всех нас за голимых лохов держал, – Малаховский был возмущен не менее пахана. – Ты понимаешь, что он нас просто разводил, как кролей ушастых? Что хотел нас использовать, как последних тварей? Знаешь, зачем ты ему понадобился? Он бы «коксом» по всей России торговал, а в случае чего мог бы на твой авторитет сослаться: мол, даже сам Монах с этого долю имеет, чего уж тогда мне!