— Не узнаёте меня? Я с Иваненко в прошлом году всё время у вас работал. Мы студенты. Вот опять пришли. — Я улыбаюсь, но на его лице ни малейшего движения…
— Какой Иваненко? У меня много людей работало, всех я не помню.
Я молчу. А он открывает дверь в конторке:
— Надя, тут студенты пришли. Есть что-нибудь?
Уходит в конторку. Товарищи мои смотрят на меня, я на них и опять на дверь конторки.
— Идите за мной. — Мы шагаем за Иваном Ильичом вдоль склада, потом вдоль вагонов, мимо домиков. Шагаем мы долго, опять видим железнодорожную ветку, на ней стоят две открытые платформы; складов рядом никаких нет.
— Там вон лопаты лежат, — Иван Ильич пересчитал нас глазами, указал на. кучу старых бумажных мешков. — Требуется разгрузить эту глину. Выдерживайте габариты: глина должна быть в двух метрах от рельса. Я проверю.
Глины на платформах вровень с бортами. Сверху она серая и прихвачена морозцем, а глубже вся белая. Мне кажется, мы вскоре разделаемся с ней, но не тут-то было. Глина слежалась, липнет к лопате. Отковыряешь кусок, бросишь его, а он с лопаты не слетает, а если слетит, падает рядом с платформой. Не проходит часу, мы выбиваемся из сил. Перекуриваем.
— Ничего, — бодрюсь я, подбадриваю других, ничего, мужики! Зато он заплатит хорошо. Он меньше пятидесяти никогда не платил, а за такую работу побольше получим. В баньку пойдём! — Швыряю очередной ком глины, едва за ним не лечу с платформы. — Напаримся!
Остаток вечера и всю ночь мы бьёмся с этой проклятой глиной. Все перемазались.
Когда делаешь что-то и видишь, что сделано много, так и усталости меньше. А тут перекидали каких-то несчастных два вагона глины, а у нас руки, ноги и спины болят. У одного парня лицо позеленело; от папиросы он отказывается.
— Тошнит. — Он ругается. — Я не ел вчера ничего. Худо что-то. — И он садится на рельс.
Мы подчищаем у платформы, прикидываем, выдержали габарит или нет. Вроде да.
Я швыряю лопату в кучу бумаг, туда же летят остальные. Времени, должно быть, часов шесть утра. Уже слышно зуденье трамваев.
— Где же сейчас искать этого Ивана Ильича?
— А вон он и сам!
Да, Иван Ильич. Будто знал, когда мы окончим работу.
— Сделали? — говорит он.
Я убеждён, что он помнит Иваненко и меня. Чего он важничает?
— Хорошо, молодцы.
Лезет в боковой карман, достаёт бумажник, из него сложенную вдвое чистую ведомость и подаёт мне.
Мы расписываемся. А Иван Ильич, поглядев по сторонам, даёт нам не по пятьдесят, даже не по сорок или тридцать рублей, а по пятнадцать.
— И только? — говорю я.
— Что такое?
— Почему ж так мало?
— Сколько заработали! — И он хочет уйти.