— Шах!
— А мы вот сюда!
— Еще шах!
— А мы вот так!
— Тогда еще шах! Еще щах. И мат!
— Как так мат?
— Вот так и мат.
— Точно! Мать твою…
— Точнее не бывает.
— Слышь, командир, давай я перехожу. Потому что тут я просто зевнул. Не заметил этой твоей дурацкой туры. Ну три последних хода.
— Э нет, перехаживать не пойдет.
— Ну тогда два хода!
— Я же сказал — нет. Умерла так умерла.
— Ну один! Это же просто зевок. Это же даже себя не уважать, если выигрывать; пользуясь невнимательностью соперника. Это вроде как даже и не победа…
— Нет!
— Жлоб ты, пехота! Мы тут тебя возим, брюхом по дну скребем, можно сказать, жизнью рискуем, а ты…
— Не надрывайся. Не разжалобишь.
— Ну тогда еще одну партейку! На реванш! Чтобы отыграться!
— Да у нас времени уже не осталось.
— Как не осталось? Еще целый час! Мы не то что одну — три партии сыграть успеем. Если трепаться по пустякам не будем… Лады?
— Ладно. Черт с тобой!
— Вот это совсем другой разговор. Тогда ты пока расставляй, а я схожу перекурю. /
— Ты же говорил, на лодке курить нельзя.
— Можно. Нельзя. Всухую проигрывать тоже нельзя. Тем более на своем поле… Я быстро. Ты еще коней поставить не успеешь…
Капитан подлодки вышел из каюты. Покурить. И успокоить нервы. И тут же из коридора, еще дверь не закрылась, донеслось:
— Стоять! Матрос Синица! Когда вы в последний раз подшивали подворотничок, товарищ матрос?
— Сегодня утром…
— Утром?!
— Так точно, товарищ капитан…
— Отчего же он такой грязный?
— Он не грязный. Это просто здесь тусклое освещение…
— Что вы мне парите мозги! Матрос Синица. Или я без глаз? Или я, по вашему мнению, не умею отличать половую тряпку от стерильного бинта? Даже в темноте… Или после того, как вы подшились, вашим воротничком подтирали… полы в машинном отделении?
— Никак нет, товарищ капитан…
— И почему у вас стрижка, как у битника? Вот здесь. И вот здесь. Вам что, устав не писан? Или вы не знаете, как должен выглядеть примерный воин Советской Армии?